Реки не замерзают

Он потянулся,

чтобы коснуться плеча, но рука застыла в воздухе… Тряхнул головой:

— Прости, —

немного помолчав, продолжил: — Савельичу из сорок седьмой вчера скорую

вызывали, сердце прихватило. А ты помнишь, как он однажды с похмелья керосину

выпил? Помнишь, как жена его тогда кричала: ""помогите, помогите!""? —

Антон чуть тронул губы улыбкой. — Теперь ведь он, не поверишь, не пьет. Совсем!

Вот как все меняется. Впрочем, что делать — стареем.

опять повернулся к ней, — не стареешь, все такая, как была. А город, тьфу, —

Антон растер что-то невидимое на земле каблуком, — весь пивнухами, как лишаями,

зарос, сосет кровушку людскую. Пьют, только Савельич наш, может быть, и бросил.

Так ведь у него сердце… С таким как пить? Да, Игнатьев умер недавно. Вот такие,

мама, дела. А тебе я все, что надо, передам. Не сомневайся, я знаю, что надо!

Антон

задумался, вспомнив высокого, крепкого телом Игнатьева, всегдашнего весельчака

и острослова.

чувственный, охочий до всего вкусного и хмельного, большегубый рот, крупный

нос, проросший редкими рыжими щетинками… Скряжничал человек, копил, хитрил,

лукавил… но жил добротно: и квартира, и дача, и машина — всего полна коробочка.

Добротно и толково… А умер бездарно: в отхожее место зашел (мог ли знать, что в

последний раз?), сел на седалище… тут его, видно, и посетила костлявая старуха.

Косой разок, другой взмахнула и… душа вон. Выносили соседи… Жене-то как? Она

хрупкая, ломкая, словно истаявший кусочек сахара в стакане. Вот так — помни

последняя своя и вовек не согрешишь… Кто это говорил? Ну, да, Мармеладыч,

конечно… ""Коль хотите угостить, так мармеладику извольте граммов

сто"", — говаривал старик.

Мармеладыч.  Как-то рассуждали о политике. Антон, — к месту ли, нет? — сказал,

что нет пророков в отчестве своем. Мармеладыч грустно улыбнулся, головой

покачал, нет, говорит, сейчас нету отечества в своих пророках. Мудро сказал и

точно. Антон это уже после разговора понял. А тогда просто хмыкнул, словно

услышал нечто расхожее и хорошо знакомое.