— ""Что мог
оставить после себя нищий старик, много лет просящий подаяние у стен
храма?"" Я мог бы не отвечать, в этом нет нужны: каждый знает, что ему
оставил Мармеладыч. Но все равно скажу: этот воздух, этот солнечный свет, эту
землю, этот город, наконец, которого мы себя лишили. Теперь мы можем жить
здесь. Теперь мы знаем как! Ведь и здесь есть часть того, что в полноте скрыто
там, за дверью. Осколки — но если их разглядеть, то и это хорошо, и с этим
можно жить, зная, что где-то есть целое.
А оно есть, от него и отделяет дверь,
в которую ушел наш Мармеладыч. Потому и говорил он о смерти — чтобы достойно
открыть однажды вот эту самую дверь; самим открыть и войти достойно, и быть
встреченными с радостью, ибо отсюда, как не раз напоминал Мармеладыч, мы
начинаем или жить вечно, или вечно умирать (Антон автоматически отметил, что
повторяется, и удивился тому, что сейчас его это не волнует; сквозь окружающие
его лица он с какой-то необыкновенной отчетливостью увидел мамино лицо: она
улыбалась, поправляла свой шелковый платочек и слушала его, и он сам слушал,
слушал свой теперь спокойный голос.
) — И еще — это очень важно! — чтобы кто-то
остался за спиной… и хотел помочь… и знал, как... Все это и оставил нам
Мармеладыч. Вечная ему память!
Все молчали.
Может быть, ждали еще слов? Но Антон чувствовал — больше не надо (хотя и
сомневался, что слова его прозвучали тем самым желаемым аккордом), все сказано
и пора завершать церемонию… Молчание не нарушали и чьи-то едва различимые
всхлипывания; они отслаивались от тишины и каплями дождя падали на комья
нарытой вокруг могилы земли.
Плакала Дуся, — но так, будто не она, а кто-то
внутри нее, — и Антон понял это лишь тогда, когда она, сделав несколько мелких
утиных шажков, приблизилась к нему вплотную, обняла и прижала голову к его
груди. Он зашептал ей что-то успокоительное, неслышное для других. Тишина
треснула, раздвинулась, и в новой мизансцене кто-то уже ладил веревки и
перебирал их над опускающейся в вечный покой сосновой домовиной; кто-то уже бросал
первые гулкие горсти земли.
Антон, бережно придерживая Дусю под руку, склонился
и зачерпнул ладонью свою прощальную горсть…
Разбредались
поодиночке и мелкими группами (заводской ПАЗик умчался, едва сгрузили гроб).
Антон, убедившись, что потяжелевшая опять Дусина фигура причалила к
единственному для себя верному берегу, успокоился.
