Реквием в Брансвик-гарденс

Питт приподнял брови:

– А как насчет ее стремления растоптать или уничтожить?

– Да… наверное, так. Она презирала замкнутый академический мирок, в котором властвовавали мужчины, не допускавшие в свой круг женщин, сколь бы великолепными познаниями те не обладали – a ее познания действительно были великолепны. – Это также было истинной правдой, и Доминик мог припомнить много случаев, когда мисс Беллвуд оказывалась права. – В своей собственной области Юнити была блестящим специалистом, большинству ученых-мужчин было далеко до нее.

Я… я не могу винить ее за эту ненависть. Снисходительное отношение с их стороны было для нее нестерпимым. На словах уважая ее ум и дарование, эти люди не предоставляли ей никаких реальных возможностей. Единственным их уязвимым местом был зов плоти, и вот в этой области ей представлялась возможность победить их, ранить и даже уничтожить.

– В том числе и Рэмси Парментера?

– Не думаю. Едва ли она могла конкурировать с Витой, даже при желании. – Кордэ не хотелось говорить этого, однако он не оставил себе другого выбора.

 – Нет. Вызовом для нее был Мэлори… куда более уязвимый и представлявший собой лучший трофей. Победа над ним сулила больше личного удовлетворения, обещала нанести более глубокую рану Рэмси и истеблишменту. В конце концов, Мэлори должен был соблюдать не просто целибат, но и целомудрие.

Томас молчал, однако Доминик видел по его глазам, что суперинтендант готов хотя бы поверить в его слова.

Священник в очередной раз сглотнул. Язык назойливо лип к губам.

– Я не убивал ее, – снова проговорил он. Одолевавший его страх готов была перехлестнуться через грань истерики. Он должен держать себя в руках. Не расслабляться. Все пройдет. Выход найдется.

Кордэ поднялся на ноги, едва осознавая это. Порыв внезапной весенней грозы хлестнул по окнам.

Выхода не было. Вернувшаяся паника охватывала его кольцом, сдавливала ему горло. Сердце отчаянно колотилось. На коже выступил пот. Питт не поверил ему. Зачем ему это? И кто вообще поверит его словам? Судья не поверит, присяжные тоже…

Его повесят! Сколько же времени остается жить после суда до виселицы? Три недели… три коротких недели.

Придет последний день, настанет последний час… a затем боль… и после нее ничего.

– Доминик! – резким тоном окликнул его полицейский.

– Да… – прошептал священник. Питт должен был заметить охвативший его ужас.

Он мог видеть его и даже ощущать нюхом. Неужели он поверит в то, что имеет дело с невиновным человеком?

– Лучше сядь.