Рецепт красивой смерти

А я вот все думаю: предложи мне тогда кто взорвать, к чертям собачьим, хранилище вещдоков, устоял бы я перед соблазном? Может, и не устоял бы. Кровь, она ведь не вода, какой-никакой, а все же племянник. Сестру жалко было до слез. Как она убивалась тогда, как в ногах у меня валялась, молила спасти драгоценного сыночка, а я стоял в ее гостиной и блеял как баран: не в моих силах, не в моих силах. А знаете, что самое ужасное? Я вот все думаю: сделай я тогда то, что требовалось, поддайся порыву, и никакого взрыва бы не было! И парни живы бы остались, и я в это долбаное кресло не попал бы.

Гуров и Крячко переглянулись. Казалось, Дорожкин говорил сам с собой, но сквозь сумбур его тирады проглядывало что-то, что словами не назовешь, а лишь интуитивно почувствуешь. Гуров дал знак Крячко молчать, боясь спугнуть момент. Он был уверен, что Дорожкин подошел к той черте, когда излить душу, открыть страшную тайну гораздо важнее, чем сохранить свободу или уважение окружающих. А Дорожкин продолжал свою речь.

Он будто забыл о существовании полковников и говорил теперь не для них, а точно в пустоту:

– До сих пор все думаю, чего ради к начальнику отдела ходил, просил дело у нас оставить. Ведь знал, что добром это не кончится, и все же настоял. Племяша мне нисколько жалко не было. Он осознанно выбрал такой путь. Не в дурную компанию попал, не по глупой случайности. Я таких насмотрелся, понимал, что к чему. И ведь не ошибся, тот случай его ничему не научил. Так и пошел по кривой дорожке, вот почему я отказал, страшно было, а все равно не уступил.

Правда, сомневался потом долго, все тот разговор в голове прокручивал. Я ведь не Бог, мог и ошибиться, и тогда, считай, своими руками племяша на скользкий путь толкнул. Не хотел в дерьмо с головой нырять, знал: раз слабину дашь, так всю жизнь на них работать и будешь. Может, и надо было согласиться, парни бы живы остались.

Дорожкин начал повторяться, будто заговаривался, и Гуров решил, что пора вмешаться. Из путаной речи он понял одно: кто-то вышел на Дорожкина с предложением уничтожить улики, одним махом избавить от срока и племянника, и того, за кого ходатайствовал визитер.

– И вы ему отказали. Отказались уничтожать улики, верно? – осторожно спросил Лев.

– Отказал, а как иначе? – в полубессознательном состоянии подтвердил Дорожкин. – Не мог я этого сделать. Может, за шкуру свою трясся, а может, слишком правильным был тогда. А поплатились за мою правильность другие.