Ревность волхвов

Однако когда любовь, все сомнения решаются только в пользу любви…

А однажды, когда Марфе минуло двадцать, а Стелле двенадцать, старшая сестра шепнула младшей по секрету, что у нее будет ребенок. «А когда же свадьба? — начала спрашивать Стелла. — А вы просто распишетесь или будете в церкви венчаться?» И Марфа тоже бегала веселая и все приговаривала: «Ну, теперь-то он точно женится на мне!..»

А потом случилось несчастье. Огромное, как бронзовый конный памятник, и горькое, как перец чили. Оно заполонило всю жизнь Марфы — и всю жизнь маленькой Стеллы.

Младшая сестра оказалась единственной, кто был в состоянии понять и пожалеть старшую. Хоть родители у них имелись — полный комплект, и мама, и папа, — но дочки их к своим сердечным делам не подпускали. Потому что те были люди немолодые, старой формации, не могли даже понять, что времена переменились и как можно до свадьбы ездить с кем-то за границу или делить постель. И если бы Марфа пришла к ним со своим горем, они ее только б изругали и выдали резюме: сама виновата.

Потом Стелла корила себя. Всю жизнь корила. Несмотря на то что такой маленькой тогда была. За то, что не утешила Марфу. Не уговорила. Нужных слов не нашла. Но откуда бы у нее взялись слова? Да и услышала бы ее Марфа? Она, открытый и распахнутый человек, первый раз в жизни столкнулась с мужской подлостью. Да еще, что называется, по полной программе. С белого коня — лицом прямо в грязь…

Вызвали «Скорую», девушку отправили в больницу, и той же ночью у нее случился выкидыш.

Потом ее долго лечили, даже положили в кризисный стационар. Родных туда не пускали, и когда Стелла увидела Марфу снова, то поразилась происшедшей перемене. Как будто с той водой из ванной и с тем погибшим ребенком из нее вытекла вся жизнь. Она ходила бледная, тусклая, глаза в пол, и ничего-ничего ее больше не радовало.

Вот так счастливая семья за какой-то месяц стала несчастной.

Марфа с тех пор — а прошло одиннадцать лет, и ей теперь уже за тридцать — так и не оправилась.

Она редко улыбается и совсем не смеется. И ходит по-прежнему глаза в пол. И когда с ней заговаривает мужчина — не касается даже, а заговаривает! — вздрагивает, отвечает односложно. Она не ходит, боже упаси, на вечеринки, а театр или в кино — только со Стеллой или с мамочкой. Работает в женском коллективе, но даже подруг у нее нет. В общем, живет, как монашка, — только совсем не монашка, потому что даже в бога она не верит.