Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

– Река вздулась от ливня, – настаивала она.

Вера девушки во мстительную сирену была полной, всеобъемлющей. Возможно, ей просто нужно было держаться хоть за что-то. Как стало известно, ее, обесчещенную, презирали даже многие македоняне. Сам Пердикка, спасший ее от гибели, когда после изнасилования она пыталась покончить с собой, был холоден к невесте. Как только стало ясно, что суд не восстановит поруганную честь Мирталы, не вынесет насильнику приговор, Пердикка стал реже говорить с ней. Вера в проклятие Фессалоники была единственным, что поддерживало ее, давало силы вставать по утрам и идти на суд.

Но суд оказался никчемным, бесполезным. Оставалось только проклятие Фессалоники. Только оно.

– Она нам поможет, – прошептала девушка, а буря тем временем разбушевалась еще сильнее. – Долабелла произнес эти слова в базилике, громко и ясно: он сказал, что Александр мертв, навеки мертв. – Девушка смотрела в небо горящими глазами. – И она услышала, Фессалоника услышала эти слова. И она придет за ним.

Все набросили на голову капюшоны, по-прежнему не сводя глаз с дверей базилики.

Они видели, как выходят жена и мать обвинителя. И посторонились, пропуская женщин.

– Но мать и Корнелия пошли вон той дорогой, – сказал Цезарь.

– Нет, – остановил его Лабиен, – мы не будем следовать за ними.

– А как мы пойдем, по другой дороге?

Цезарь казался рассеянным; он все еще не мог прийти в себя, потрясенный неудачей. Он собрал папирусы, таблички и гражданский венок, который, как он и предполагал, не принес удачи – по крайней мере в этот раз.

Ему никак не удавалось сосредоточиться на главном: как избежать встречи с наемными убийцами Долабеллы.

– Вон, посмотри, – сказал Лабиен, стараясь вывести его из оцепенения, и указал в сторону Долабеллы: тот направлялся прямиком к ним в окружении примерно двадцати наемников. – Они идут к нам. Точнее, к тебе. Следуй за мной. Мы пойдем в Субуру, но другой дорогой. Так мы хотя бы уведем убийц подальше от твоей семьи.

Цезарь кивнул. Мысль о том, чтобы уберечь мать и жену от преследований наемников Долабеллы, казалась разумной.

Все прочее – в том числе его собственная жизнь – отныне не имело значения. После сокрушительного провала в суде он стал никем в общественных делах. И не важно, что все это было подстроено.

– Идем, – согласился Цезарь и последовал за другом.

На выходе из базилики к ним присоединились ветераны Мария, числом с дюжину.

– Мне очень жаль, – извинился один из них. – Больше никто не пришел. В наши дни все боятся оптиматов.