Она задумчиво улыбнулась и произнесла:
– Какое, должно быть, счастье – так нежно любить музыку! Она наполняет тебя задором. Раньше мне не нравилось читать биографии музыкантов: все они, казалось, только и делали, что выискивали недостатки друг друга да завидовали за каждую, даже самую скромную похвалу, что срывалась с губ обреченного на смерть мира. Какой же это жалкий абсурд – видеть, как одаренные люди борются друг с другом, грубо расталкивая собратьев по станку локтями – и ради чего? Ради нескольких напыщенных слов одобрения, статьи в газетах или жидких аплодисментов и криков от сборища обычных людей, хлопающих и кричащих только потому, что это, возможно, модно.
Что за нелепость. Если музыка, которую творец предлагает публике, действительно великолепна, она будет жить сама по себе и не станет зависеть ни от похвалы, ни от порицания. Хоть Шуберт и умер в нужде и горе, это не мешает жить его творениям. Пусть полчища тех, что мнят себя знатоками музыкального искусства, считают поведение Вагнера недопустимым и диким, его слава бесконечно распространяется и однажды станет такой же великой, как слава Шекспира.
Бедный скрипач Иоахим хранит в доме картину, на которой Вагнер изображен в адских муках. Что может быть глупее, если представить, как скоро зазнайка-скрипач, посвятивший жизнь игре чужих произведений, превратится в горстку никому не нужного праха, пока толпы потомков будут выражать свое восхищение «Тристану и Изольде» и «Парсифалю». Да, как я уже сказала, я никогда особо не любила музыкантов, пока не встретила друга моего брата – человека, чья внутренняя жизнь была наполнена совершенной гармонией.
– Я знаю! Он написал «Письма умершего музыканта».
– Да, – сказала Зара. – Полагаю, ты видела его книгу в мастерской Челлини. Ай да Рафаэлло! Еще один щедрый и бескорыстный человек. Однако музыкант, о котором я говорю, в своем смирении и почтении был подобен ребенку. Казимир говорил мне, что еще никогда не слышал настолько идеального звучания. Одно время тот тоже желал признания и похвалы.
Казимир видел, что он вот-вот разобьется о роковую скалу обычного честолюбия. Поэтому взял его жизнь в свои руки, показал смысл его творчества и то, зачем такой дар был ему дан, – вот тогда жизнь этого человека стала одной великой сладкой песней. В твоих глазах слезы, милая! Чем я тебя огорчила?
Она нежно погладила меня. Глаза действительно застилали слезы, и прошла минута или две, прежде чем я смогла совладать с ними. Наконец я подняла голову и попыталась улыбнуться.
