На втором этаже мать лежала: однажды ей принесли несколько записок, в которых поздравляли ее с рождением девочки и предлагали назвать меня Натальей или Татьяной, но мать назвала меня Оксаной.
Светлана просила не водить дочь в тубдиспансер, потому что не хотела, чтобы девочка видела ее в больнице. Она возмущенно кричала, когда девочку распределили в специальный детский сад. Она говорила, что с закрытой формой туберкулеза, которая была у нее, она не может заразить ни девочку, ни остальных.
Она яростно стыдилась своего диагноза. Ее болезнь была только ее болезнью. Так бывает со шрамом или увечьем. Все его видят и испытывают к нему отвращение и страх, но на деле он никому не может навредить.
Раз в три года она ездила в Иркутск на обследование, тогда мать и бабка собирали ей деньги на дорогу и складывали в пакет еду. Мать просила своих подруг приютить Светлану в Иркутске, но все со страхом отказывали. Они боялись присутствия туберкулезной больной в своем доме, потому что у них были дети.
Мать долго объясняла им, что Светлана не заразна, в качестве доказательства она приводила абсолютно здоровую девочку, манту которой каждые полгода была крохотной красной точкой. Мать говорила им, что я сплю со Светланой в одной комнате и не боюсь. Она не знала, что каждый раз, целуя Светлану при встрече, я задерживала дыхание, чтобы ненароком не вдохнуть ее выдох. Моя боязнь основывалась на иррациональном страхе тяжелого воздуха вокруг Светланы.
Мне казалось, что все, что ее окружает, – это что-то нечистое и больное. Но дело было не столько в туберкулезе, болезнь казалась мне материализовавшейся тягой к разрушению и поиску недостижимого предела. Я боялась ее и ее тела, боялась дотрагиваться до Светланы. Мне казалось, что вся она – ее темные глаза в обрамлении густо накрашенных ресниц, фиолетовая кофта и худые ноги – припорошена пыльцой неведомого мне страшного мира.
Пока санитары отвлеклись, он вышел из круга прогуливающихся пациентов и сел рядом с ней на скамейку.
Светлане льстило, что даже психи обращают на нее внимание. Он сел рядом с ней и аккуратно погладил ее запястье. Он не говорил, а только тихо мелодично скулил. Его бритый череп и голубые глаза были такими блеклыми, словно он был призраком и одновременно существовал в двух мирах – здесь, у усть-илимского тубдиспансера, и где-то там, далеко, за чертой материального мира.
