Когда мы лежали на ее софе, она внимательно следила за шумом, который издавал лифт. За время, которое она прожила в этой квартире, она досконально изучила звуки дома и каждый раз, когда из подъезда доносился шум работающего лифта, она комментировала: теперь он едет на второй этаж или он остановился на девятом. Когда лифт останавливался на шестом, она вставала с софы и шла в коридор, чтобы узнать, в какую квартиру позвонят приехавшие на ее этаж. По шагам она узнавала бабку и мать, парикмахершу или соседку тетю Галю.
Если шаги были ей незнакомы, ее глаза начинали тревожно светиться, и она молча смотрела на меня с вопросом. Мир звуков – телевизор, щебет птиц, шуршание провода антенны по раме окна, движение лифта, шаги и ветер – был миром, который она безупречно изучила за время своей жизни. Иногда мне казалось, что ее отношения со звуками – это своего рода игра: она все время проверяла, хорошо ли разбирается в том, что ее окружает. Часто она, не открывая глаз, слушала телевизор и комментировала передачи.
Ей было тяжело с открытыми глазами – интенсивность света и цвета слепили. Ее близорукие глаза часто были прикрыты, а когда зимнее солнце врывалось в ее комнату на шестом этаже и синее небо сияло в окне, она недовольно морщилась и просила закрыть шторы. Теперь мне понятна ее привязанность к звукам. Она была похожа на крота в своей норе, свет раздражал ее, и главным источником информации для нее были звуки. Оглохнуть для нее значило окончательно погрузиться в пустоту мира.
Героиня стихотворения Елены Шварц «Элегия на рентгеновский снимок моего черепа» смотрит сквозь плотную темную пленку на небо, и день гаснет, потому что она смотрит в свою смертность, одновременно замечая, что не чувствует в себе скелета, а, наоборот, ощущает себя воронкой после взрыва.
Местом, в котором нет координат и опор, только бесконечное кружение и разрушенная материя.
После смерти Светланы я в течение двух месяцев просыпалась в промежутке между четырьмя и пятью утра и начинала кругами ходить по комнате.
Я курила в окно и, глядя на серые тополя, застывшие в крещенском морозе, думала о ней. Думала, как тяжело было копать могилу для ее гроба. Ее маленькое истлевшее тело опустили в мерзлую землю, закопали, а на холм положили бетонный памятник с эмалевой плошкой, с которой она улыбалась и смотрела своими большими коричневыми глазами.
Прошлой зимой в городском паблике Усть-Илимска появилось видео с испуганной коровой, которая ночью провалилась в свежевыкопанную могилу.
