Именно поэтому, говорили они, когда девочка зреет, матка и легкие начинают бушевать, что и приводит к чахотке. Некоторые врачи писали, что кровавый кашель является знаком: легкие отчасти взяли на себя функцию матки и теперь ежемесячное очищение происходит через них.
Я думала о той собаке, которую нужно съесть, чтобы исцелиться от туберкулеза. Какая она? Говорили, что собака должна быть породой близкой к лайке или овчарке. Убить собаку необходимо было в конце лета, когда она будет готовиться к холодной зиме.
По-видимому, эта собака должна быть дворовой или уличной. Вера в свойства собачатины сформировалась в девятнадцатом веке и поддерживалась на протяжении всего века двадцатого. Причина этого предрассудка была в том, что собачье мясо было единственным источником белка и жира в ссыльных краях. А туберкулез, как страшный змей, требовал кормить себя плотной пищей, иначе больные рисковали потерять жизнь. На протяжении двадцатого века фармакологи разработали несколько сложных схем лечения туберкулеза, но доказательная медицина не пользовалась большим доверием у женщин моей семьи, ее скорее воспринимали как приложение к традиционным методам лечения.
Моя бабка, когда у нее был обнаружен рак груди, первым делом принялась заговаривать опухоль.
Когда за столом начинали говорить о собаке, меня слегка мутило. Казалось, это состояние легкой тошноты вызывал не сам факт убийства, ведь мы ели курицу, а по праздникам мать делала холодец. Меня пугало убийство существа, которое невозможно было есть из-за близости и доверия.
Я знала, что Светлана всегда мечтала о собаке, но ей не давали завести ее, сначала из строгости, а потом, уже в подростковом возрасте, из-за сильнейшей аллергии. Она ходила к подруге, в доме которой была кошка, и с опухшими губами и слезящимися глазами гладила ее весь вечер. Она была готова терпеть колющее ощущение в глазах и першение в горле, чтобы хоть немного побыть рядом с Мусей. Когда заводили разговор о собаке, Светлана выпрямляла спину и замирала, казалось, она испытывала противоречивые чувства: с одной стороны, ее нежность к животным не могла ей позволить даже представить убийство собаки, с другой, постоянные разговоры об исцелении заставляли ее надеяться на чудо.
Я смотрела в ее большие глаза, они тревожно сияли. Ее голос становился холодным, высоким, она говорила прерывисто. В мысли об убийстве собаки хранился еще один суеверный смысл. Убивать собаку обязан был тот, кто собирался ее съесть.
