Руина

Запомни, Фрося, покуда он будет гетманом, до тех пор мы не будем счастливы никогда!

При этих словах Самойловича Фрося в отчаянии заломила руки.

— О, Боже мой! так что же нам делать, — простонала она, — я не могу оставаться там… не могу сносить его ласки… что же нам делать?..

Самойлович нагнулся близко к гетманше и произнес медленно и отчетливо:

— Лишить его гетманства!

— Лишить гетманства?! Но кто же это сделает?

— Я! — произнес Самойлович гордо.

Гетманша взглянула на своего коханца: красивое лицо его глядело гордо и величественно; видно было, что человек, произнесший это слово, был в состоянии выполнить его.

— Способ найдем… кто говорит — трудностей будет много, но для того, чтобы отвоевать тебя у него, я не побоюсь ничего! Ха, ха! ты думала, что я забыл тебя, разлюбил… а я целый год только живу той думкой, как бы вырвать тебя у Дорошенко… Лишить его гетманства — это единственное наше спасенье, — а когда мы лишим его гетманства — тогда ты будешь моей навсегда!

— Коханый мой, единый мой! верю, верю тебе! — вскрикнула Фрося и припала на грудь к Самойловичу, осыпая лицо его страстными поцелуями.

Ее жгучие ласки опьяняли Самойловича, но и в пылу увлечения он не забывал главной цели свидания.

— Но удастся ли это тебе сделать? — произнесла наконец встревоженно Фрося, заглядывая ему испуганно в глаза. — Ведь он силен, и казаки его любят.

— Любят, пока не узнали всего… ты знаешь уже, верно,

что ляхи не признали Дорошенко гетманом и бросятся с Ханенком с двух сторон на него.

Эти слова Самойлович произнес как-то особенно отчетливо и остановил на гетманше полувопросительный взгляд.

— Турции? Постой, постой! — Фрося схватила Самойловича за руку. — Нет, не Турции, а Москве!

Весть эта была так неожиданна для Самойловича, что даже вся кровь бросилась ему в лицо.

— Дорошенко согласен поддаться Москве?

— Да, да, Мазепа уговорил его это сделать, они уже послали два посольства в Москву.

И гетманша передала Самойловичу все, что знала о союзе, заключенном между Дорошенко и Многогрешным, и о намерении их подчинить Правобережную Украйну Московскому протекторату.

С большим волнением слушал Самойлович рассказ гетманши. Теперь только перед ним выяснилась ловкая политика Мазепы, но эта политика была для Самойловича самой угрожающей, самой неприятной.