Руина

Если бы Москва согласилась принять и Правобережную Украйну под свой протекторат, тогда песня Самойловича была бы спета навсегда.

Недолго бы оставались на Украйне два гетмана, вся власть сосредоточилась бы в руках Дорошенко, и он сумел бы удержать ее крепко в руках, а при таком гетмане Самойловичу оставалось бы только убежать из Украйны.

Таким образом, Самойлович понимал, что все его многолетние труды могли погибнуть в одно мгновение; надо было принять энергичные меры.

Слушая рассказ гетманши, он торопливо обдумывал план дальнейших действий.

Прежде всего, надо было во что бы то ни стало отклонить Москву от намерения принять Правобережную Украйну; для этого Самойлович решил, во–первых: немедленно же по своем возвращении в Батурин отправить несколько доносов на Дорошенко, обвинить его в сношении с басурманами, в желании обмануть и предать Москву, — при той славе, которая утвердилась за Дорошенко, было не трудно поколебать к нему доверие Москвы. А во–вторых, Самойлович решил немедленно же свергнуть Многогрешного.

Речи Многогрешного, произнесенные им про его тайные сношения с Дорошенко, служили достаточными уликами в измене, а при содействии Неелова все это дело должно было получить самый желанный исход. Самойлович чувствовал, что почва под ним уже окрепла и что при перемене гетмана выбор упадет ни на кого другого, а только на него. Поэтому он тут же решил по приезде своем в Батурин немедленно приступить к делу.

— Вот видишь, дорогая моя, — произнес он вслух, когда Фрося умолкла, — ты сама, может, не сознаешь, как важно все то, что ты передала мне.

Упаси Бог, чтобы Москва приняла Дорошенко, тогда он живо спихнет Многогрешного, захватит всю власть в свои руки, и тогда уже нам окажется не под силу бороться с ним! Хорошо, что ты сказала мне об этом новом плане. Будь спокойна: я не допущу этой згоды. До сих пор я блуждал впотьмах, теперь же я знаю, куда направить оружие, и верь мне, что не дальше, как через месяц, нас уже больше никто не разлучит с тобой.

— Коханый мой, неужели настанет такое счастье? — прошептала страстно гетманша, припадая к нему на грудь.

Самойлович горячо обнял ее.

— Настанет, настанет! — продолжал он уверенно. — Оно бы настало уже давно, если бы я знал раньше истинные планы Дорошенко. Скажи мне, коханая моя, гетман откровенен с тобой?

— Так слушай же меня, моя разумница: для того, чтобы я поскорее свергнул Дорошенко и взял тебя к себе навеки — я должен знать все, слышишь, все, что затевает Дорошенко.