Руина

В темноте ночи он казался каким-то страшным чудовищным змеем-драконом, ощетинившим на хребте свои иглы; с правой стороны к лесу примыкала глубокая балка, она была не менее страшна, чем этот лес, и казалась колоссальной пастью, в глубине которой смутно чернели какие-то бесформенные руины… Нигде не видно было ни малейшего признака человеческого жилья… Все было мертво и безлюдно кругом… Даже порыв ветра не нарушал этой страшной тишины; даже вопль дикой птицы не потрясал этого застывшего воздуха… Между звездным небом и черной землей висела непроглядная тьма.

Казалось, проклятие Божие царило над этой пустынной местностью, отданной во власть смерти…

Но вот пролетела бесшумно над оврагом ночная птица, вдали промелькнула еще крылатая тень и исчезла в пологе тьмы… Видно, необычное что-то вспугнуло отшельников чащи.

Действительно, в глубокой расщелине балки, окруженной со всех сторон черной стеной леса, тлели теперь костры.

Вокруг них группами сидели и лежали казаки. Одежды их были изорваны и запылены; лица мрачны и утомлены. Во всех группах царило угрюмое молчание… Иногда только кто-нибудь отзывался злобным словом, и снова воцарялось молчание.

У деревьев стояли привязанные и неразседланные лошади.

Судя по мрачным, утомленным лицам казаков и по изнуренному виду коней, можно было догадаться, что они совершили в этот день какой-то быстрый, непосильно–утомительный переезд.

В стороне от других казаков, у отдельного костра, сидели на разостланной попоне два человека, очевидно, начальники этого отряда.

Костер уже погасал, но, занятые своими думами, путники не обращали на него внимания. Красноватый отблеск углей освещал кровавыми тонами лица обоих. В одном из них не трудно было узнать Тамару; сосед же его, в сравнении с ничтожной фигуркой этого трусливого негодяя, казался героем.

И впрямь, он был удивительно статен и красив. На нем была дорогая одежда, за поясом торчали великолепные пистоли и кинжалы; голову покрывала роскошная соболья шапка с двумя белыми страусовыми перьями, прикрепленными бриллиантовым аграфом; подле казака лежала драгоценная гетманская булава, украшенная бирюзою и сапфирами. Он не был молод, но лицо его сохраняло еще мужественную свежесть и следы редкой красоты.