Руина

В этом холодном полусвете она увидала Андрея и Гострого, стоявших возле ее кровати; лица обоих были бледны и встревожены. Со двора доносился какой-то дикий и глухой шум, бушевавший вокруг дома.

— Что случилось? — произнесла отрывисто Марианна.

— Несчастье! — ответил Андрей. — Народ обступил всю хату, наши казаки еще отстаивают, но они сбегаются со всех сторон.

— Чего ж они хотят? — спросил Гострый.

— Они требуют, чтобы им выдали сейчас ведьму, с ними стрельцы и казаки Самойловича.

— А! — вскрикнула Марианна, вскакивая с постели. — Ведьму им нужно, ведьму! Хорошо, я пойду к ним!

Она бросилась было к двери, но Гострый удержал ее за руку.

— Стой, дочко, — произнес он решительно, — не надо раздражать без толку дикую толпу. Все это штуки Самойловича, но погоди — я выйду к ним.

— Они убьют тебя, батьку.

— Они не посмеют поднять на меня руку, они послушают меня.

— Я не пущу тебя одного! Я пойду вместе с тобою.

— Нет, дочко, — произнес решительно Гострый, — мое это дело.

Он осенил Марианну крестом, поцеловал ее в голову и вышел из хаты.

На дворе между тем происходила отчаянная свалка: народ, стрельцы и казаки Самойловича, наполнившие все дворище священника, толпились к дверям дома, стараясь проникнуть на крыльцо, но казаки Гострого не допускали их. В тусклых, холодных сумерках рассвета эта черная, волнующаяся толпа принимала какой-то чудовищный вид.

Слышались крики, проклятия, звон сабель и какой-то дикий вой. Ежеминутно на дворище прибывали все новые и новые толпы народа, стекавшиеся со всех сторон села.

Но вот на крыльце появился Гострый.

— Полковник, полковник! — раздалось кругом.

Толпа как-то шарахнулась и отхлынула от крыльца.

Гострый остановился в дверях. На нем не было ни жупана, ни кольчуги; белая сорочка, распахнутая у ворота, обнажала загорелую грудь, на которой блестел золотой крест.

Голова его не была ничем покрыта, седая чуприна свешивалась на ухо. С ним не было никакого оружия, только у пояса висела сабля.

Вся фигура этого старого героя, появившегося вдруг перед разъяренной толпой, имела в себе столько благородства и отваги, что толпа на минуту опешила.

Гострый поспешил воспользоваться этим мгновеньем.

— Дети мои! Братья мои! — произнес он громко.