Руина

— Марианна, Марианна! Ты узнаешь меня? Узнаешь? — продолжал Мазепа прерывающимся голосом, падая перед Марианной на колени и сжимая ее холодные, как лед, руки в своих горячих руках. — Это я, друг твой, брат твой, Мазепа!

— Мазепа! Боже мой! Что ж это? Смерть, сон? — простонала Марианна и вдруг, нагнувшись близко к лицу Мазепы, вскрикнула захлебнувшимся от радости голосом: — Ты, ты? Иване?

— Я, я, Марианна, сестра моя, бесталанная моя, — прошептал Мазепа, прижимаясь головой к ее коленям.

С удвоенным вниманием ловил Мазепа каждое слово Фроси, и ужас охватывал его сердце. Неужели же все погибло… все рушилось… и последняя надежда порвалась?! — звенело у него в голове.

А Фрося, раскрасневшись от возбуждения и сверкая своими прелестными очами, все еще не унималась; удержанный на мгновенье поток слов снова прорвался с большею силой.

— Ваш гетман обратил весь край в руину, в одно кладбище, и все проклинает его и бежит сюда… все… все! У Самойловича только и хлопот, что устраивать беглецов… Я бы советовала и вельможному пану бросить этого великоразумного дурня! Ха–ха! Пусть он остается со своими турками и заводит гаремы.

Наглый, бесстыдный тон гетманши возмущал до последней степени Мазепу. Сердце его было полно воспоминаний о трагическом свидании с Марианной, и рядом с величественным образом этой девушки — эта женщина, во второй раз разбивающая из-за своих низких страстей все будущее Украйны, казалась ему настолько отвратительной, что он готов был бы сейчас исполнить без сожаления приказание Дорошенко, но у него оставался еще неразрешенным один жгучий вопрос, ради которого он, собственно, и зашел сюда.

Мазепа сделал над собой невероятное усилие и произнес с изысканной улыбкой:

— Ясновельможная пани все гневается, но не разумеет…

— Все разумею, все! — прервала его Фрося. — Ясно, как на ладони. Там нет уже для пана дела, а пан и разумен, и эдукован, и первый лыцарь! Здесь бы ему ход был, я ручаюсь! Может быть, пан мне и не желает добра, а я к нему с щирым сердцем.

— Спасибо, ясновельможная, — проговорил быстро Мазепа, — тронут лаской, но только я здесь совсем не от гетмана.

— Как не от гетмана? Так, может, от старшины?

— Так от кого же и зачем?

— У тебя, ясновельможная, я от себя сам и по своей справе.