Руина

Тут же присутствовали и сам хорунжий, и супруга Мазепы Галина, и постаревший уже бобыль Гордиенко, и другие новые соседи — казаки. Хотя над головами собравшихся пролетело довольно времени, но все они мало изменились, — счастье и спокойная жизнь охранили их от его влияния. Несмотря на пышный кораблик, покрывавший голову Галины, она казалась все тем же прелестным девушкой–ребенком, каким Мазепа увидел ее в первый раз в степном хуторке. Но теперь в ней было еще больше тихой, прелестной женственности; от пережитых в давние годы бурь и тревог на лице ее остался навсегда какой-то оттенок задумчивости и печали, и это делало ее личико еще более обаятельным и прелестным.

Веселая Орыся, несмотря на свое значительное семейство, осталась все той же бойкой щебетухой–молодичкой, оживлявшей своим присутствием всякую компанию, в которой появлялась она. Только пани Кочубеиха изменилась больше других, — из полненькой, но робкой девушки она превратилась в пышную и гордую пани судьиху. Все три семьи жили в самой тесной дружбе, и торжество одной являлось торжеством и другой.

Когда обряд был совершен и шумные беседы о семейной радости Кочубея поулеглись, а новорожденная была уже обильно вспрыснута здравицами, разговор мало–помалу перешел к воспоминаниям.

— Вот, Господь Бог привел нас снова собраться за радостным ковшом и с утешенными счастьем сердцами, — произнес с чувством Мазепа, — да и все кругом радуется и оживает: снова на правом берегу зародилась жизнь, и побеги ее кинулись вглубь и покрыли руины распускающимися ростками.

Но мы, друзья мои, должны помянуть тех, которые не дожили до этих дней…

— Так, правда! Осушим же, братья мои, келехи за всех павших на брани! — поднял вслед за Мазепой кубок и Кочубей.

Когда кубки были опорожнены, Кочубей наполнил их снова и провозгласил дрогнувшим голосом:

— Выпили мы, панове, за всех, а теперь выпьем еще за упокой славного рыцаря нашего Богуна, погибшего от руки вероломных злодеев!

— Вечная ему память! — ответили все тихо и, привстав, осушили кубки.

Перед каждым выплыли воспоминания о прошедшем, перед каждым воскресали и носились незримые, незабвенные тени…

Мазепа печально наклонил голову; давно забытый образ Марианны встал перед ним… Воображение перенесло его в глубокую мрачную темницу… И сердце его сжалось от боли и тоски…

Несколько минут сидел так Мазепа, поглощенный охватившим его воспоминанием.