– Я лучше похожу, подвигаюсь, здесь так холодно…
– Я не спросил, что ты хочешь, – процедил Баранкин сквозь зубы. – Я сказал – садись. И ты будешь делать то, что я велю.
Он говорил тихо, но в его голосе звучала такая угроза, что я подчинилась и села.
Он уставился на меня своим фирменным взглядом, который, надо сказать, в этот раз не произвел на меня особого впечатления, и продолжил:
– Подумала?
– Только и делаю, что думаю, – угрюмо ответила я.
– Ну и как? Надумала вернуть?
– Что вернуть?
– Вот этого не надо! – На этот раз он рявкнул так громко, что я чуть не свалилась со стула.
– Только не надо придуриваться! Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю!
Он понизил голос и добавил:
– Верни то, что ты взяла из сейфа, – и тогда, может быть, останешься жива.
– Но я ничего не брала!
– Что?! – Он делано, хрипло рассмеялся, словно закашлялся. – Кого ты хочешь обмануть?
– Я правда ничего не брала!
Баранкин замолчал и прикрыл глаза, как будто ему мешал свет.
Венечка, который до сих пор стоял, прислонившись к стене, и молча наблюдал за нашим разговором, отлепился от стены, сделал шаг вперед и проговорил гнусавым, тягучим голосом:
– Шеф-ф, мож-жно я?
Голос у него был очень странный. Мне кажется, если бы змеи умели говорить, они говорили бы именно так. Не шипели, а именно говорили.
Я подумала, что не помню, слышала ли когда-нибудь прежде его голос. Обычно он молча, беспрекословно выполнял приказы своего шефа.
Теперь же было заметно, что Венечка оживился. Движения его стали не такие вялые, он поднял обычно опущенную голову, и даже стали видны глаза из-под нависших бровей. Надо сказать, глаза эти совершенно ничего не выражали.
Кажется, даже Баранкин удивился. Он покосился на своего подручного и ответил:
– Обожди, пока не время. Не беспокойся, твое время настанет. Она никуда не денется.
Венечка пожал плечами и вернулся к своему прежнему занятию – подпирать стенку.
А Баранкин снова повернулся ко мне:
– Видишь, Венечка хочет с тобой пообщаться. Не терпится ему. А Венечка, он такой… общение с ним очень вредно для здоровья. Так что будет лучше, если ты сама мне все расскажешь и все отдашь…
– Но мне правда нечего сказать! И если я могу что-нибудь придумать, то уж вернуть то, чего не брала, никак не могу!
– Ох, как ты меня утомила! – вздохнул Баранкин.
