К ним подбежали те, кто шел сзади. Их уже было чуть больше, чем нас, а вскоре могла прибыть подмога из Киева, где заколотили набат.
Вот тут и вступил в дело я. Не вынимая саблю из ножен, приблизился к отряду, поздоровался.
- Узнали меня? – спросил шутливо.
- В чем дело, Лин? Что это за люди, почему напали на нас? – задал вопрос Хафлиди, стоявший в первой шеренге, который был одним из тех, кто предлагал мне устроить в Самватасе смену власти.
- На вас никто не нападал. Это Хелги Стрела, шурин Рерика Священника, по приказу своего родственника расправился с Хасколдом Леворульным, позабывшем, кому служит, - ответил я.
"
"Надеюсь, великий конунг простит мне маленькую ложь, ведь для его сына стараюсь.
- Отныне Самватасом и окрестными землями будет править его сын Ингвар, а мы будем помогать ему, пока не повзрослеет, и дальше, если призовет, - продолжил я. – Опасаться вам нечего. Всё будет по-старому и даже лучше: каждый, кто будет верно служить Ингвару, получит большой надел земли.
Захапав огромную территорию, Хасколд Леворульный не захотел выделить своим воинам по земельному участку, чтобы все жили в Киеве на правах его воинов, а не стали свободными бондами. Так было легче управлять отрядом и удерживать власть. Хоть был и небольшого ума, но понимал, что воины, не зависимые от не самого удачливого сэконунга, могут принять неожиданные для него решения. В первые два года, пока нас было мало, это казалось разумным.
Потом пошли разговоры, что вокруг много свободной земли, и не помешало бы наделить ею воинов. Богатая военная добыча, захваченная благодаря мне, помогала сэконунгу приглушать эти требования. В этом году в поход не ходили. Как догадываюсь, Хасколд Леворульный боялся, что его место займут, пока будет бороздить Черное море.
Услышанное явно понравилось всем, но боялись подвоха.
- Не верите мне?! Я когда-нибудь подводил вас или не сдержал слово, обманул кого-то?! – с нотками возмущения бросил я.
- Тебе-то мы верим… - молвил Хафлиди.
- Хелги, воины ждут твою клятву! – позвал я.
Клятвопреступление у скандинавов сейчас более мерзкий грех, чем обычное вранье, искуплению не подлежит. Нарушивший клятву объявлялся вне закона, и каждый мог убить его, не боясь кровной мести. Более того, родственники старались сделать это сами, чтобы смыть позор со всего клана.
