— Это почему?
— Ну, наши дети больные, усыновляют их в основном иностранцы. Некоторые там, наверху, считают, что генофонд нации за границу вывозят. Вот и завинтили гайки, чтобы поменьше было желающих наших детей усыновлять. А какой там, прости господи, генофонд…
— Но желающих не убавилось?
— Куда там! И всем надо побыстрее. Ну вот и приходится помогать. — Ирина Львовна неопределенно хмыкнула. — За скорость нас хорошо благодарят.
— И за какое время можно оформить со скоростью?
— Да хоть за два дня, если постараться.
Пашкин присвистнул.
— Значит, приторговываете детишками, мадам? Ирина Львовна поморщила носик и выпрямилась.
— Зачем же так грубо, Витенька? Мы помогаем им обрести вторую родину. Вылечиться. Это святое дело. А что о своем благе попутно заботимся, так как же иначе? Мужа у меня нет, приходится самой суетиться.
— Нуда… — Пашкин уже не слышал ее — он держал в руках карточку Саши Щебетина. На Пашкина смотрел с фотографии перепуганный мальчуган с Катиными губами. — А этого ты что же, на усыновление приготовила? — бесцветно спросил он.
— А, этот? — Ирина Львовна хотела было забрать бумагу и сунуть в папку, но Виктор отвел ее руку.
— Ты хочешь отдать его на усыновление при живой матери? — повторил он.
Ирина Львовна сощурила глаза.
— Что-то я не пойму тебя, Витенька, — тихо начала она. — Насколько я помню, ты сам открыл мне глаза на его мамашу. Расписал мне ее по полной программе. Лучше не бывает. И что же теперь?
— Я не просил отдавать ее ребенка иностранцам! — заорал он, потрясая карточкой.
— Прямо Юлий Цезарь, — усмехнулась она, наблюдая, как беснуется обернутый в простыню Пашкин. — У тебя с ней что, что-то было? Неудавшаяся любовь?
— Это не твое дело.
— Ах не мое! А лишить мать с трудом обретенного ребенка — мое?! Здорово получается! Из меня, значит, изверга сделал, а сам чистеньким хочешь остаться? Она что — твоя бывшая любовница?! Мстишь, да?! — Ирина Львовна брызгала слюной. Пашкин впервые был так груб с ней, и его холодность сразила ее наповал.
— Да! — ответил он, глядя в ее раскрасневшееся лицо.
— Да, я жил с ней десять лет!"
"— Так, может, и ребенок — твой? — Крик Ирины Львовны сошел на нет и растаял на слове «твой». Она подавилась этой фразой. Пашкин смотрел на нее не мигая. Он с трудом сдерживался, чтобы не ударить ее, — она полоснула его по живому.
Только сейчас он обратил внимание, что все еще держит в руке карточку Катиного сына. В графе «отец» — прочерк, в графе «мать» — тоже. Он задержал взгляд на дате рождения.
