И запах новой, не тронутой ничьими руками кожи, и немного шершавое ощущение упругих боков в ладонях, и теплый ветер в лицо, и простор пустого двора… Хруст сухого листка под ногой и пружинистая надежность теплой родной земли. И обида, что ты не такой, как все, и тебя не берут в игру. А ты хочешь… Ты так хочешь бегать по теплой пыли и трогать, трогать ногами этот послушный кожаный колобок и катить его к заветным воротам!
— Мяч, пожалуйста, — обратился Филипп к продавщице. Та лениво отделилась от стены и поплыла к покупателю.
— Какой? — с ноткой презрения, не взглянув даже на Филиппа, поинтересовалась она. Витальку она, кажется, и вовсе не заметила.
Поведение продавщицы настолько шокировало Филиппа, что он не ответил ей. Почему продавец так враждебно относится к покупателю? На чем основано его презрение? Эта девица, судя по всему, уверена, что делает им великое одолжение! Что такое?
Увы, Филипп Смит был не в силах постичь Россию, как ни силился…
— Тащи мячи к тем двум придуркам, — сквозь зубы процедила продавщица своей напарнице.
Последняя с неохотой оторвала зад от вертящегося стула и двинулась к полке с мячами. Через пару минут перед Виталькой выстроилась батарея мячей.
Мальчика залихорадило. Он вытягивал губы, передергивал плечами, тер ладонью ухо и то и дело оглядывался на Филиппа.
— Возьми, — сказал Филипп. Ему показалось, что это слово наиболее подходит в этой ситуации. Мальчика не пришлось упрашивать — он без промедления выхватил из общей шеренги мячей коричневый футбольный, прижал его к животу, тут же обернулся, и сожаление судорогой пробежало по его лицу: в шеренге остался еще один футбольный.
Белый с серым. Кожаные квадратики серого и белого цветов были тесно прижаты друг к другу и переплетались в рисунке.
— Ну, какой берете? — заметив колебание покупателей, поинтересовалась продавщица. Все с тем же оттенком презрения в голосе и несомненной уверенностью в собственном превосходстве.
— Два! — объявил Филипп и выхватил из шеренги мячей тот, который стоил Витальке такого колоссального сомнения.
Виталька, вконец обалдевший от свалившегося на него счастья, попискивая что-то нечленораздельное, прижал к груди оба мяча.
Филипп расплатился, заглянул в глаза вальяжной продавщице и тихо сказал по-английски:
— Ты, наверное, надеешься на удачу, крошка? Можешь не рассчитывать, она таких не любит.
Развернулся и пошел к выходу, оставив за спиной двух ошарашенных продавщиц.
— Ты чего-нибудь поняла? — наконец проснулась первая.
— Да клеился.
