Ружемант 4 (СИ)

— Ну, хорошо. Мое оружие живое, разумное. У него вон даже ветка умений проявилась. Что дальше? Я ни одной способности не вижу, одни лишь знаки вопроса.

— Ты смеш-ной, руже-ман-д.

Я все еще ничего не понимал. Качнул головой, будто гоня прочь его укор.

— Он теперь тоже будет уровень прокачивать? А как? Стрелять без остановки? — лично мне опыт с новыми силами давались лишь реками крови.

— Толь-ко загля-ну-в в глу-бь се-бя, може-шь. Уз-на-ать.

— Вот только давай без этой философии, — на ум шли мультики из детства, как и наставления тамошних мудрейших искать все ответы внутри себя.

— Побе-ди. В се-бе вра-га.

Одарил Зверя Война озадаченным взглядом, но он, вместо того чтобы ответить, вдохнул побольше воздуха. Дунул мне в лицо смесью машинного масла с керосином. Я закашлялся, в голове замутилось, почувствовал, как теряю сознание.

Хотел ругнуться напоследок, прежде чем сгинуть в пучинах сна, но не успел.

В грудь, почти у самого сердца. Вижу, как вздрогнула, заваливаясь наземь, как клацнул сам днищем магазина по шершавому полу.

Винтовка рядом давно без патронов. Стискивает меня, как последнюю надежду.

Шепчет, просит прощения, не понимал у кого. Догадался позже, когда из кармана вывалились залитые кровью листки писем.

Ей писали десятки, сотни, а может, даже и тысячи. Народная героиня задолго до того, как отправилась на фронт.

Зачем отправилась на фронт? Спросите чего полегче.

У девчонки было все, о чем только можно было мечтать. Богатство, родители, любовь и слава. Шикарный голос, улыбки тысячи поклонников.

Бросив все, никого не спрашивая, собрала вещи, рванула сюда. Из изнеженного ребенка хотела превратиться в лютую бестию. У нее не получилось.

Девчата-соседки звали ее Влюбленной. Тогда еще не знал в кого. Теперь могу сказать с точностью: в саму себя.

Сейчас чувствует, как с потоком крови из нее уходит жизнь, во рту появляется металлический привкус. Успокаиваю, шепчу ей — все будет хорошо, за тобой придут. Горько лыбится, качая головой, дрожащей рукой оглаживает ребристые бока.

Знает, что лгу, как распоследняя сволочь.

А еще я слышу многоголосье винтовок, что идут по нашу душу. Ей все равно.

Залитые красным тонкие пальцы гладят улыбку восьмилетнего мальчишки. В чем он признавался ей своим кривым почерком? Уже и не прочесть.

Словно по традиции ей слали фотографии улыбчивые мальчишки, мечтавшие невесть о чем.

Лишь сейчас, на грани ее смерти, понимаю, что все это преследовало ее там, в мирной жизни. А ей хотелось тишины.