Однако мысль о том, что я могу быть в этом деле легко и просто заменен на кого-то другого, на Петра или на какое-то третье лицо, была крайне неприятна, и я начал злиться. На себя и на Ирку. Я открыл коробку конфет и принялся их есть, говоря себе, «ну и ладно, ну и пусть». Страшно захотелось курить, несмотря на никотиновую жвачку. Я оглянулся и, презирая сам себя, принялся рыться в шкафчиках. Сигарет не было, я взял еще одну конфету и слопал ее целиком, практически не ощутив вкуса. Швейцарский шоколад, тоже мне.
«Может, выпить?» — вдруг подумал я, и перед мысленным взором возникла початая бутылка бренди в моей комнате, та, которую я забыл выбросить, когда мы с Ириной проводили уборку дома. «Забыл», ха! Мысль о бренди заставила меня побледнеть. Неужели же я на самом деле законченный алкоголик? Нет, это все нервы, это стресс. И как могла она уйти.
В этот момент я услышал звук ключа, вставляемого в замочную скважину. Я прикрыл глаза руками и попытался успокоиться, сердце застучало. Она пришла.
Почему-то это оказалось куда более важным для меня, чем я думал. Я смахнул со стола початую коробку конфет — было бы просто нелепо дарить их ей сейчас. Да и не ждет она от меня никаких подарков.
— Ты уже дома? — крикнула она из прихожей, и через секунду ее фигура возникла в темном дверном проеме. Она тоже вошла в одежде, в куртке, которую мы ей купили недавно в «Олимпийском», в смешной вязаной шапке с длинными ушами, свисающими вниз, на концах помпоны. Она была румяной, особенно покраснел нос — она явно долго откуда-то шла пешком.
— Ты вернулась? — спросил я, не став интересоваться тем, где она была. Именно сейчас, стоя в темноте друг напротив друга, полные решимости сделать шаг, о котором, возможно, оба мы в свое время пожалеем, мы вдруг поняли, как это все серьезно.
— Ты думал, я сбежала? — удивилась она.
— Ну, у меня было такое предположение, — я улыбнулся, но улыбка получилась кривоватой и жалкой. А еще я подумал, что не могу вспомнить, когда я занимался любовью вот так, на полном серьезе и без какого-либо допинга.
— Я думала об этом. Все же это так странно. Я не знаю, должны ли мы. — на ее лице отразилось такое смятение, что мне снова стало не по себе. Я ей совершенно не нужен, мы с ней чужие. Я ей чужой. Может, она права, но я не мог остановить это все сейчас. Чтобы быть честным, теперь, когда она вернулась и стояла здесь такая смешная, замерзшая и красивая, я просто не смог бы ее отпустить.
