Ты права. Банальность — это хорошо. Слушай, а как погибли твои родители? — спросил как-то я. Она молчала долго, потом сказала, что мать умерла всего несколько лет назад. Больше не сказала ничего. Я пожалел, что затронул эту тему. Это было жестоко. Наверное, жестоко. Я просто хотел узнать ее лучше, но она так больше и не стала ничего говорить о своей семье.
— Ну, не обижаешься? Мир? — спросил я, отметив про себя, что в этот раз мы болтаем уже больше часа. Во что я превращаюсь. Сижу на работе и болтаю с девочкой, которая даже не собирается со мной спать!
— Мир.
— И любовь? — подколол я, но она меня проигнорировала.
— Тьфу на тебя!
— Почему это? — удивился я. — Почему бы тебе не полюбить меня… немножко?
— Потому что жернова все равно уже работают, и из зерна все равно будет сделана мука. И твое сердце даже сейчас никак нельзя назвать целым. Ты же не сможешь склеить его, не сможешь заполнить кувшин доверху, потому что кувшин твой — с трещиной. Все вытечет.
— Ты вообще о чем? — опешил я.
— Я о том, что все, что ты делаешь — на работе или дома, с мамой или с девушками, — это все пустое. И ты сам уже чувствуешь это, оттого и звонишь мне чуть ли не каждый день. Ты хочешь все это слышать. Ты хочешь, чтобы твоя жизнь тоже была наполнена каким-то смыслом.
— Но она и сейчас.
— Да? Сейчас она пуста, набита какой-то ерундой.
— Ничего подобного, — возразил я. — Я звоню тебе, потому что у тебя замечательно рыжие волосы. Потому что ты мне нравишься. Я тебе это уже говорил.
— Нет.
— Что нет? Не нравишься? Ну уж это мне лучше знать! — возмутился я.
— Нет, ты звонишь мне, потому что твоя жизнь — она когда-то дала тебе столько авансов, а ты все порастратил. Ты ничего не можешь вернуть, твои карманы пусты. Ты живешь в долг. И что будет завтра, когда счета предъявят к оплате?
— Что будет завтра — я примерно догадываюсь, — успокоил ее я. — А тебе надо идти работать пророком, ты бы всех до полусмерти напугала, — я громко рассмеялся и продолжал слушать ее милую болтовню.
* * *Болтовня с Ирой оживляла. Ее детские порывы достучаться до моей человечности, ее попытки сделать из меня вегетарианца, правдолюба, эколога, любителя собак забавляли. По ее мнению, я просто был обязан посадить дерево, вырастить сына и построить дом. То, что я уже купил квартиру, она засчитывать отказалась.
— Ты должен делать что-то руками, — требовала она, сидя на скамейке около метро ВДНХ.
— Я многое могу делать руками! — ехидствовал я.
