Потом дали понять, что за умеренные деньги готовы помочь мне если не полностью отмазаться от дела, то хотя бы свести его к отъему прав и к условному сроку.
— Вы только не вздумайте платить адвокатам. И с потерпевшей не надо пытаться договариваться. У нас в государстве медицина бесплатная, а она с вас деньги вытянет, а потом все равно решение суда будет против вас. Мы же можем сделать многое. Мы хотим вам помочь.
— Вы можете узнать, в каком она состоянии?
— У нее тяжкий вред здоровью, если вы об этом.
Это статья УК.
— Я спрашиваю, как она себя чувствует? — от злости я даже почти накричал на них. Они только вздохнули и сказали, что мы еще обязательно увидимся. И что я пока что не осознал до конца, в какой переплет попал.
Я посмотрел на Славика, которому ужасно хотелось узнать, чем все это обернется для меня лично. Я был для всех как бесплатное круглосуточное кино, триллер, происходящий на их глазах, смотреть который было тем интереснее, что никому в целом свете не было известно, чем закончится эта картина.
Было понятно только одно — хеппи-энда не будет.
— Могут посадить на три года! — порадовал его я, ухмыляясь. Славик с изумлением отметил улыбку на моем лице и поежился. Я почувствовал странное, извращенное удовольствие. Это же ведь то, что он хотел услышать? Да? Ну, пусть радуется. Пусть идет в «Стакан» и расскажет всем, что я пропал окончательно, что можно уже сухари сушить. Может, Димуля сбацает еще один сюжет про беспредел и пьянство за рулем.
С него станется."
"— Ты не боишься тюрьмы? — уточнил Славик. Я прикрыл на секунду глаза. Я боялся, что Ирина не придет в себя, и теперь мне было куда легче жить, зная, что она вышла из комы. А тюрьма была пока что не больше чем пустым словом. Хотя, конечно, свободой своей я дорожил. Но слишком многое в моей жизни изменилось за последнее время — я лишился и дела всей своей жизни, и шофера, и пропуска в «Стакан», и того приятного чувства безответственности и беззаботности, которое сопровождало меня всю мою жизнь.
Все произошедшее, крики и боль, Иринино платье в крови, ее бледное каменное, неподвижное лицо пугали меня куда больше. Страх многотонным прессом давил на меня сверху, заставляя корчиться от этой тяжести.
Когда Ирина пришла в себя, я снова смог дышать. Я совсем не сильный человек, не герой, и жить с таким грузом для меня почти невыносимо.
