В свое время Дуглесс видела кое-какие образцы вышитых тканей эпохи королевы Елизаветы в музеях, но там они были старыми и поблекшими. А здесь подушки, например, так и сияли вышивкой, ничуть не потускневшей от времени или долгого служения.
Она продолжала расхаживать по комнате, дотрагиваясь до всего и восхищаясь яркими красками вышивок. Прямо-таки — новая античность! — думала она, яростно расчесывая укусы на спине.
Спустя некоторое время дверь распахнулась, и двое мужчин втащили в комнату большую деревянную лохань.
Одеты мужчины были в узкие камзолы из красной шерстяной ткани и в штаны — вроде тех, что были на Николасе, а также в черные нитяные чулки. Ноги у обоих были сильными и мускулистыми.
Да, кое-что хорошее можно отыскать и в елизаветинской эпохе! — отметила Дуглесс, с восхищением разглядывая ноги мужчин."
"Вслед за мужчинами в комнату вошли четыре женщины с ведрами горячей воды, от которой шел пар. На женщинах были лишь тесные корсажи, простого фасона длинные шерстяные юбки, а на головах — небольшие шапочки.
У двух женщин на лицах были оспины.
Когда лохань до половины наполнили водой, Дуглесс принялась раздеваться, и Гонория наконец-то повернулась к ней. Она оказалась бледной женщиной с простецким, маловыразительным лицом, не хорошенькой, но и не уродиной.
— Привет! Я — Дуглесс Монтгомери! — проговорила Дуглесс, протягивая Гонории руку для рукопожатия.
Гонория, похоже, не знала, как ей быть, так что Дуглесс сама взяла ее руку и пожала, заметив:
— Значит, мы с вами будем соседками, да? Несколько озадаченно поглядев на Дуглесс, Гонория сказала:
— Да, верно.
Леди Маргарет приказала, чтобы вы остались у меня. — Голос у нее был мягкий и мелодичный, и Дуглесс увидела, что Гонория — совсем молоденькая, быть может, чуть старше двадцати.
Без особых колебаний сбросив с себя одежду, Дуглесс уселась в лохань, а Гонория, подобрав ее наимоднейшего фасона одежду, принялась ее внимательно разглядывать.
Дуглесс взяла приготовленный для нее кусок мыла, по виду напоминавший осколок затвердевшей лавы, разве что — в более жестком исполнении, который мылил почти столь же успешно, как мылился бы камень.
— Вы не подадите мне сумку, будьте добры! — попросила она Гонорию. И Гонория, каким-то тяжелым взглядом оглядев нейлоновую поверхность сумки, поднесла ее и поставила рядом с лоханью на пол, а затем стала смотреть, как Дуглесс расстегивает на ней «молнию».
