Рыцарь умер дважды

Не потому ли уныние — грех? Но как же он тяжел. Будет неплохо, если цирк примут в городе. Вот только…

— Вы славно воспитаны, молодой человек. Удивительно!

Меня дружески берут под локоть, что я встречаю изумленным взглядом. Мне не нравятся телесные контакты с незнакомыми людьми и определенно непонятна манера прогуливаться, сцепившись: ни у девиц, ни у девицы и мужчины, ни тем более у двух мужчин. Даже мисс Джейн быстро оставила попытки пройтись со мной подобным образом. Но Бранденберг толкует взгляд неверно и торопливо прибавляет:

— Удивительно не при вашем цвете кожи, никак нет, скорее при вашей должности.

Нечего ответить. Я не планирую рассказывать, что обучался манерам, что среди моих друзей — «новая аристократия». Все это дал мне отец, и, едва я произнесу это слово, последует скользкий вопрос. На рассказ о том, кто я, даже краткий, уйдет больше времени, чем имеется в распоряжении.

— Плавучие театры, которым случалось до нас добраться, совсем другие.

— Несомненно, мы уникальны! — с готовностью откликается капитан-директор. — Чего стоит сама «Веселая весталка»! — Он любовно хлопает по широкому борту. — Ее строили по моим эскизам, я спустил на нее все остатки состояния, лопнувшего в войну. Нашел головастого конструктора, может, слышали о нем? Русский аристократ Родмиров, добывал золото, а потом подался в судостроение.

Бранденберг, кажется, собрался обстоятельно поведать о неизвестном русском, считая, что удовлетворяет мое любопытство. Не догадывается, что я довольствовался бы названием компании-строителя и словами «авторский чертеж». Высвободив локоть, я начинаю осматривать бочки, в беспорядке расставленные на пути, и уточняю:

— Но вам нужны сухие факты и личные наблюдения? Без проблем. — Он подмигивает. — Начнем с носа.

— Единицы? — Я вспрыгиваю на сцену и формально оглядываюсь; если честно, понятия не имею, может ли здесь быть что-то подозрительное. Не внушают доверия разве что «мачты», меж которыми, как я теперь уверен, натягивают канаты, но безопасность здешних акробатов — определенно не мое дело.

О своем фаворите капитан-директор опять нацелился говорить много. Не слушая, прохожу по сцене и отодвигаю тяжелую портьеру, — она отделяет закулисье и коридор.