Рыцарь умер дважды

— Там мы готовимся и держим реквизит! — раздается в спину, и, судя по грузному топоту, капитан-директор следует за мной. — Да вы проходите, не стесняйтесь.

Двери помещений открыты. Тихо, отовсюду льется свет. Пахнет воском, духами, тальком и сандалом; запах животных тоже ощущается, но смутно. В одной комнате сверкает предсказательный шар; в другой — от пола до потолка стеклянный террариум, где спят питоны. Третья заставлена инструментами и завалена нотами, там же громоздится пестро раскрашенная пушка.

— Не слишком-то вы доискиваетесь, — слегка пнув собачку для ускорения, комментирует мои передвижения мистер Бранденберг. — Что, не будете переворачивать все вверх дном?

— Опыт показывает, — я не отрываюсь от созерцания гримерной, где вдоль стен висят нескончаемые платья, — что, как правило, нелегальные грузы, как живые, так и не очень, прячут в трюме.

Капитан-директор походит ближе.

— Хм. Не страшно в свое время было укрывать беглого? У него клеймо прямо на ладони. Или взяли позже? По виду не похоже, что гнул спину на плантации, скорее сбежал юнцом…

Юнцом. Едва попробовав плеть. Так он рассказал в день, когда мы нашли его на досматриваемом корабле и приютили. Так я понял: иногда гордость — не качество, которое ты в себе воспитываешь, а часть тебя, естественная как хребет.

Я разворачиваюсь. Бранденберг дружелюбно улыбается, то ли не видя в вопросах ничего предосудительного, то ли делая вид. Вдруг задумываюсь: как этот человек, чье состояние, по его собственным словам, «лопнуло» в войну, относится к победе Севера? Одергиваю себя. Неважно. Ясно одно: объяснения придется дать, чтобы пресечь все дальнейшие расспросы без дела.

— Это выбор отца, который я поддержал.

— Янки-и… — тянет мой собеседник. — «До мозга костей», так ваш приятель сказал? Видимо, это относится не только к мэру?

— Ко многим, — сухо киваю я. — Учитывайте это.

Замолкаю, но не отворачиваюсь. Спустя секунд пять напряженной тишины капитан-директор в комичном ужасе задирает руки, будто я нацелил на него оружие.