Рыцарь умер дважды

 — Бога ради, зачем вы это? Бросьте, Амбер!

Он смеется и уворачивается, едва я пытаюсь схватить его кулак. Заваливается на траву, продолжая держать руку высоко поднятой и хохотать. Я все-таки сжимаю запястье и принимаюсь разгибать пальцы, впрочем, стойкое ощущение, что я ковыряю булыжник — такие крепкие эти костяшки. За мной умиротворенно, снисходительно наблюдают снизу вверх.

— Бросьте! — требую, сдаваясь. — Бросьте угли, и я обработаю вам ладонь! Что…

— Смотрите. — Амбер перестает смеяться так же неожиданно, как начал.

 — Просто… смотрите.

Кулак, который я по-прежнему держу, плавно разжимается и выпускает на волю золотистого светлячка. Больше в руке — совершенно целой — ничего нет, и Амбер проворно ее высвобождает, затем как ни в чем не бывало садится. Отряхнувшись, он кидает на меня взгляд, открывает рот и… заливается очередной порцией хохота.

— Ох доктор, доктор… ясно, вы никогда не видели волшебства! А между тем его надо любить, иначе можно и с ума сойти!

Я действительно в первую минуту оторопел: увиденное необъяснимо.

Но почти сразу я вспоминаю всяких разъезжающих в фургончиках ловкачей в пестрых сюртуках — целителей, спиритуалистов, чревовещателей. Вот оно что! Что ж, странности сразу теряют странность.

— Так вы иллюзионист? — Я хлопаю себя по лбу. — О боже, я-то думал, вы сумасшедший. Нельзя меня так пугать!

Амбер обрывает смех и уязвленно сдвигает брови.

— Иллюзии? За кого вы меня принимаете? Моя магия реальна!

— Ах ну да, несомненно. — Понимая, что высказался неэтично, смягчаюсь.

 — Как и у всех вас. Извините, я слегка скептик по натуре. Но этот трюк был…

— …Превращение было эффектным. Сможете мне его объяснить?

Секунд пять он молча буравит меня взглядом и, кажется, обижается. Потом, с чем-то смирившись, пожимает плечами и принимает прежнюю позу: нахохливается у огня. При этом он по-прежнему улыбается с самым загадочным видом.

— Раз вы так, то никакого раскрытия секретов. Магия этого не любит.

— Что ж, как знаете. Но это все равно было красиво.

Посидев еще немного, мы уходим спать. Амбера смаривает, едва он опускает голову; я же, хотя вроде бы устал, долго лежу и прислушиваюсь к гуляющему ветру. Я даже различаю дыхание солдат в раскинутом по соседству госпитале, впрочем, это — слушать, не хрипит ли кто, не захлебывается ли, не зовет ли на помощь, — уже привычка. Но я могу быть спокоен: второй помощник сегодня дежурит, а самую простую помощь окажет и раненный в плечо коллега. На этой мысли я смежаю веки.