Рыцарь умер дважды

Просто еще недавно это было неважным, и я верила, что таковым останется.

Жанна. Ее лицо и голос, лицо и голос. Низкая незнакомая трава под ногами, узкая тропка, а впереди — чужие дома. Я слышу и вижу это непрестанно, слышу и вижу, и не могу прогнать. Это грызет меня день за днем, ночь за ночью. Все говорят: «Кьори больна», «Кьори тоскует», «Кьори тревожится о светоче». А Цьяши говорит: «Кьори дуреха». Но никто не прав. Никто.

— Не слышу ответа. — Он, кажется, улыбается, но мне не нравится это скользкое подобие улыбки.

В мире зверей орлы едят змей. Я никогда об этом не забываю.

— Не сплю, — выдавливаю, разглядывая его босые ноги. Под кривыми когтями то ли грязь, то ли кровь. — Здравствуй, Ойво. Могу я помочь? Меня ищут?

— Нет, — лениво бросает он. — Летел, приметил тебя, решил поболтать. А что… — рукой, тоже когтистой, он берет меня за подбородок, заставляя поднять взгляд, — ты делаешь тут одна, малышка? Лес опасен, легко заблудиться, а ты такая драгоценность…

В слове «драгоценность» — брезгливая насмешка.

Ойво, как многие, кому покорно небо, не понимает, зачем нужна жрица. Если в Лощину можно долететь, к чему ходить? И не проще ли разгонять змей, каждый раз убивая пару дюжин, чем оберегать меня? И пусть они от этого множатся, их ведь можно убить снова! Сокрушающему Бури вообще не нравится, когда кого-то из «зелени» считают не менее нужным движению, чем его яростные храбрые «звери».

— Так где твои защитнички? — тянет Ойво. — Хотя бы маленькая бестия из рода Баобаба?

Он по-прежнему держит меня за подбородок, и я встряхиваюсь, чтобы высвободиться.

Хочется потупиться, но наоборот смотрю прямее. Потираю кожу, хранящую болезненный след грязных мозолистых пальцев, и ровно отвечаю:

— Я пришла сама, Ойво. Мне не хотелось никого тревожить.

— И что ты искала? — допытывается он. — Разве позволено тебе так гулять?

— Мне позволено говорить со светочем. — Я все не опускаю головы. — И иногда я хожу к нему одна. Не беру воинов. Ведь никто не знает путь лучше меня.

— Но светоча нет.

 — Ойво выразительно оглядывается. — Нет Саркофага. Он не счел нужным снизойти до тебя сегодня? Не в духе?

Я зажмуриваюсь и прислоняюсь затылком к дереву. Ойво мучает меня, даже не понимая, насколько изощренно. Светоч больше ко мне не придет — вот что стонет измученный рассудок. Я отныне не жрица, я — предательница. Или…

Ее лицо. Нежное утреннее небо. Капли золотой смолы на древесной коре. Стучит в висках, и я сжимаю их, кусаю губы. Ойво хмыкает.

— Я шучу.