Рыцарь умер дважды

— Я пока обойду все и скажу пару слов старшему Дотсу. Скоро вернусь. Ты…

— Да-да, орать, если что. Непременно.

— Преподобный, — выдавливает Андерсен хрипло, — я исповедуюсь позже…

— В глупости? Она не смертный грех.

Резко, но выпадом я надеюсь привести Андерсена в чувство. Тщетно: он продолжает смотреть пусто и, скорее всего, даже не понимает слов. Я опускаюсь против юноши на корточки, и он наконец реагирует: невольно подается назад. Мое лицо вызывает у него ожидаемое отвращение, как почти у любого человека, чьи кожа и глаза не напоминают снег и окровавленный лед.

— Брат мой. Что ты наделал? Зачем взял чужую вину?

Молчание. Расфокусированный взгляд замер где-то у меня на воротнике.

— Шериф прекрасно знает, что ты непричастен к смерти мисс Бернфилд. И мы оба очень сомневаемся, что ты врешь, защищая кого-то.

Андерсен по-прежнему бездумно разглядывает белую ткань, сдавливающую мне горло.

— Сэмюель. Что почувствует твоя мать, когда узнает?

Это заставляет губы болезненно скривиться, но больше он никак не выдает, что вообще слышит меня.

— В таком случае, — я склоняюсь почти вплотную, — давай-ка кое-что уточним. Чтобы было, что поведать беснующейся толпе, когда она выберет тебе крепкий сук.

Андерсен зажмуривается, его густые ресницы дрожат, но ответ снова — безмолвие.

— Итак. Ты просыпаешься среди ночи в малознакомой глуши. Седлаешь лошадь и каким-то чудом быстро долетаешь до Оровилла через дикие леса и холмы, не заблудившись.

Свой голос я слышу как со стороны и почти не сомневаюсь: где-то поблизости внимательно слушает Винсент. Из груди Андерсена раздается глухой вздох.

— Далее ты встречаешь Джейн Бернфилд и говоришь с ней о чем-то, чего… допустим, не помнишь, у тебя же провалы. Так? Так. Разговора не получается.

Он опять содрогается, сутулится, когда я произношу имя девушки. Под ресницами — подступающие слезы. Он уже понял, к чему я веду. И что я непременно закончу.

— Тогда, — я криво усмехаюсь, — ты бьешь ее ножом. Раз. Второй. Третий. Удары яростные, глубокие, будто ты полосуешь жертвенную свинью. Наверное, она кричит. Цепляется за тебя. Спрашивает, за что ты так поступаешь. Действительно… за что, Сэмюель?

Андерсен открывает глаза, как от оплеухи. Трясутся губы, но ни слова в ответ; первая слеза срывается вниз. Это не все, он знает. Знает и упрямо склоняет голову, прячась за иссиня-черными кудрями.

Я выпускаю его, отстраняюсь.