Рыцарь умер дважды

— Кто знает, кроме меня, об этой… странной комнате?

— Из ныне живых? — Вождь поворачивает кран, подставляет плетеный чан под струю. — Никто. Она — дань прошлому, которого у меня не было, и будущему, которое неизвестно. А сейчас помолчи немного, я хочу тишины.

Мэчитехьо читает легко, уверенно и все это время толчет какие-то коренья в деревянной ступке. Ссыпает получившийся порошок в кубок, заливает туда же подогретое апельсиновое вино и подает зашипевший, вспенившийся напиток мне.

— Корни Стеклянной орхидеи облегчат боль, замедляют ток крови, но не навеют сна.

Мне понадобится твой ясный рассудок. Пей.

Я подношу кубок к губам. Вождь уже освобождает щипцы из полотна.

— Что ты прочел мне?

В молчании он закрывает книгу и возвращает в шкаф; для меня она тут же теряется среди других. Напиток обжигает губы, сильно горчит, вино потеряло почти всю привычную сладость. Я выпиваю его побыстрее, морщась, едва не давясь.

— Шаманы бледнолицых облекают боль, любовь и надежду в слова, а потом в страницы. Словесная плоть не знает смерти; вечная, она восстает лишь тогда, когда нужна, чтобы врасти прямо в твое сердце.

Такова суть книг: души, неотделимые от тел, тела, вмещающие сотни душ, и глубокие, цепкие корни. Такова и эта книга — о воскрешении, верности и мести, любимая Жанной. Я читаю ей вслух. И она слышит.

— Виктор Франкенштейн. — Слова впиваются в рассудок вместе с притупленной болью. Вождь ищет пулю: пока проверяет положение пальцем, погрузив его в рану. — Так зовут человека, чью историю рассказала одна из тех шаманов.

Он бросил вызов мирозданию и создал чудовище, оживив мертвую плоть. Глупец. — Вождь зло усмехается. — Пустая дерзость. Он не искал пути, к падшему другу ли, к брату, к любимой, а всего-то тешил гордыню и любопытство, так свойственные бледнолицым. Стоит ли удивляться, что душа его монстра была калечной, не похожей на порождения Лиса и Койота? Что создание взбунтовалось против создателя и отомстило, лишив его всех, кого он любил? Я нашел пулю, терпи.

Вождь отстраняется, стирает кровь с пальцев, берет щипцы.

Невольно я зажмуриваюсь, стоит им раздвинуть края широкой, намного больше металлического шарика, рваной раны.

— Бледнолицый умер. Ничего не исправил. Но я не таков.

Плоть будто дерет зверь, и я срываюсь на вопль. Боль приходит в движение, расползается, крепнет, но вдруг истаивает с сухим стуком. На стол только что упал окровавленный, склизкий кусочек расплющившегося металла, — ядовитое семя, принесшее столько страданий.