Рыцарь умер дважды

…Похоже на забытый псалм — мертвые слова, звучание которых уже не восстановить, а можно лишь представить. Окровавленные губы произносят их, а стекленеющие глаза глядят вверх, в синий сумрак. Райз умирает, неотвратимо умирает, и попытки Адамса хотя бы разодрать окровавленную рубашку не помогут. Он и не успевает. Когда губы смыкаются, в последний раз схватив воздух, с неба что-то ослепительно обрушивается, отшвыривая нас в стороны и вгрызаясь в распростертое тело. Это может быть только звездный свет. Принесенный чужими, но не темными божествами.

Кем-то, чьих имен нет ни в одном Писании.

— Эмма… Мильтон… не бросайте…

Посреди леса мы остаемся втроем, с гаснущим эхом отчаянной мольбы. На траве, где только что умер волшебник, нет крови, нет ничего, а звезды все так же далеки. Я вскидываю голову, и, смеясь надо мной, одна подмигивает и срывается прочь.

Адамс учащенно, хрипло дышит, глядя на свои перемазанные алым руки. Эмма Бернфилд подползает к нему ближе и безмолвно смотрит снизу вверх, на щеке виден след моего удара.

Я отвожу глаза. Мне все еще гадко от самого себя. «Я люблю ваш мир» — стучит в ушах. Забавно… ни от одного жителя этого мира я подобных слов не слышал. Ни разу.

— Т-теперь вы… понимаете, почему мы должны помочь? Отпустите нас!

Я не успеваю ответить девчонке. Из разверзнувшихся вод Двух Озер что-то вырывается и молниеносно устремляется прочь. Вверх.

Косматых спин и огромных крыльев так много, что они закрывают звезды.

Они мчатся рычащей сворой, так, что и не глядят ни в нашу сторону, ни на сияющий знак, заметный у деревьев.

Лишь две твари: одна, напоминающая крокодила, другая — леопарда, — медлят, лязгают на нас зубами, но другие одергивают их, зовут, указывают вдаль лапами — чешуйчатыми, шерстистыми, пернатыми. Мы — не их добыча, по крайней мере, не сейчас. И я знаю, куда они летят.

Звери стремительно пропадают, и над нами снова небо. Вышла луна, но вода в ближнем озере почему-то не отражает ее. Поверхность почернела, ветер больше не поднимает волн. Дурной знак.

Что бы за ним ни стояло, дурной, так говорили еще в Луизиане.

Я бросаю на нее взгляд. Она осекается.

— Знаю. Точнее, верю. Итак, какие у нас… планы?

Адамс помогает Эмме подняться, встает сам. Они замирают против меня, и он обнимает ее за плечи, заслоняет. Ждет, что я брошусь? Вторая его рука на кобуре, как и моя. Мы глядим друг на друга несколько очень тихих, холодных секунд — так, наверное, глядели когда-то Север и Юг, скалясь в тиши задремавшего мира.