Рыцарь умер дважды

В меня летит лилово-алый луч; в ослепительной яркости тонет весь мир, полный испуганного крика Эммы Бернфилд. Она думает, это конец. Думает, я обречен. Думает, то, что сжирает и пространство, и время, сожрет меня.

Помог бы. Я всегда знал. Знал и знаю, не слыша ни одного Его обещания в своей голове. Именно поэтому я не двигаюсь и, ожидая, пока слепящая вспышка настигнет меня, раскидываю руки. Она настигает. Бьет. И гаснет, не причинив боли.

— Что?.. — Впервые тот, кто был так уверен в себе, отшатывается.

Страшно, когда верный револьвер вдруг впервые дает осечку.

Мне ли не знать? Я усмехаюсь так же, как Райз недавно, — с жалостью.

Он даже не понял: то, что должно было снести мне голову, не просто растворилось. Оно ушло в грудь и там изменилось до неузнаваемости. А вот суть осталась. И пора ее вернуть.

— На все воля Господа. — Я вскидываю руку. — Аминь.

— НЕТ! НЕ ТРОГАЙ ИХ!

— Они ни в чем не виноваты… я тебе клянусь. Я попросил их помощи, чтобы…

Он осекается. Алая струйка неожиданно бежит изо рта, в углу лопается несколько кровавых пузырей.

Я не стрелял в него, никто не стрелял. Но огромное количество кровавых пятен разом расцветает на рубашке. Все больше. Больше. Адамс собирается ринуться вперед, но дрожащая рука поднимается в запрещающем жесте.

— Нет! Я же тебе говорил. Что бы ни случилось…

Левой ладонью он накрывает живот, сгибаясь. Я уже видел: именно так подорвавшиеся, и добиваемые штыками, и раненые осколками зажимают вываливающиеся внутренности. Весь подбородок Райза залит кровью, дуло моего револьвера все еще целит в его взмокший лоб.

Но он… улыбается? Да, и это новая улыбка. Жалости нет, есть мольба о ней.

— Мне не отречься от моих богов, — шепот едва уловим, — хотя они предали меня. Но… — последнее он почти сплевывает кровью в траву, оседая ниже, — ваш добрее и зорче. Ты стал дланью Его, ты — Его глаза. Посмотри же на меня, жрец Изувеченного Бога. Он ведь впустил меня, сам впустил сюда, неприкаянного и истерзанного. Я люблю ваш мир. Поверь, я… не…

— Ты сможешь встать?

Сгусток крови вырывается из его рта вместо ответа.

Опираться на мою ладонь уже недостаточно, Райз падает на спину, и в этот раз Адамс бросается к нему. Я не слышу лихорадочных вопросов, не слышу окликов. Слышу другие слова, на чужом языке, и от них начинают подрагивать воздух и земля, ниже нависает мрачное небо. Шелестят дубы. Скрипят ели. Крест, которого касалась ладонь Великого, нагревается — я ощущаю даже сквозь одежду. Меня предупреждают: что-то приближается.