Рыцарь умер дважды

В лице нет и следа сна, малейшей растерянности, как нет и ярости мгновенного осознания: я рядом, я дерзнула занести оружие. Он смотрит спокойно, отчужденно и ровно произносит:

— Отрадно, что тебе лучше. Мне казалось даже, что ты мертва и все тщетно.

Вот кто вылечил меня, этому не нужно подтверждений. Я отвожу глаза, торопливо опускаю меч, неловкое движение — роняю его, и клинок лязгает жалобно и звонко. По лицу вождя, поднявшегося из-за стола, пробегает болезненная судорога. Он наклоняется, оружие оказывается в его жилистых смуглых руках.

Вождь кладет меч подле книги бережно, как что-то хрупкое и ценное. Потирает лоб, глаза и по-прежнему мирно глядит на меня. Он очень высокий, вблизи это еще заметнее. Не старый, ровесник отца или доктора, может, чуть моложе. Резкие скулы придают ему хищный вид, как и сжатые губы, длинные волосы, светлеющий в зачесанном хвосте череп. Он… красивый — мелькает невозможная мысль. Он зачаровывает странной тенью за широкими плечами, тяжелой мудростью в глазах, грациозной готовностью броситься или взлететь — в каждом движении.

— Вы… — голос дрожит, — вырвете мне сердце?

Молчание. Он медленно обходит меня, снова без опасения поворачивается спиной.

— Вы… — в лезвии лежащего на столе меча дрожит мой силуэт, — мстите мне за что-то?..

Оглядываюсь. Он у гробницы, замер, просто прислонившись к камню лбом.

— Вы… — не взяв оружия, не сделав вовсе ничего, не понимая, что могла бы сделать в этой изломанной обреченной неправильности, я отступаю от стола, — не убивали ее, ведь так?

Он разворачивается резко, будто я все же его ударила, будто меч прошил лопатку и вышел в груди. Но лицо — маска, остаются померкшими глаза. Мертвые, как все, чем я когда-то жила.

— Нет. — Почти не разжимаются губы.

— Вы… — я прижимаю к груди руки, стискиваю кулаки, заставляю правду-стон, правду-смерть наконец заполнить комнату и перестать меня мучить, — вы ее любите.

А она — вас. Поэтому выбросила букет, собранный совершенно чужим мальчиком, поэтому «все сложнее, чем кажется», поэтому койот и лисенок, и книга, и даже стеклянные подсвечники. Она украла их из нашей старой беседки, и сказала, что разбила, и что они были уродливыми, ненужными…

— Эмма. — Последнее мое слово, вместе с несказанными, сгорает в его глазах. — Прошу, не бойся. — И он плавно протягивает мне руку.