Рыцарь умер дважды

Саркофаг расколот, но даже уцелей он, я не смел бы больше терзать тебя, не выдержал бы и сам — видеть, как раз за разом ты умираешь, как гаснут твои глаза, как цепляются за меня и тут же падают руки. Жизнь не может быть бесконечной, Джейн, и прямо сейчас я бросаю в Соленое озеро нож, крадущий время.

Жизнь не может быть бесконечной. И не может быть бесконечной смерть.

…Узнаешь эти места, Джейн, моя Джейн? Видишь, что там, за пустошами, поросшими мерцающими, теплыми тлеющими цветами? Видишь, воздух колеблется, как гладь воды на ветру? Видишь? Небо.

Только наше небо. Не смотри вокруг, Джейн. Закрой глаза.

Закрой глаза в последний раз и дай мне тебя обнять.

Великий шептал: «Мы догоним его, догоним». Он мчался по зеленому небу, под самыми облаками, порой разрывая их в клочья. Мы миновали лес, полный тревожных огоньков: повстанцы вышли из убежищ, пытались понять, что случилось, в каком из миров. Мы пролетели над Черным Фортом, где горели окна и костры, и индейцы метались с таким же испугом.

Мы снова оказались над бесконечными древними деревьями, снова помчались: над пустошами, убогими деревушками, низкой горной цепью. Потом мы летели над черной гладью озер, потом увидели сияющие поля. Тлеющие цветы распускаются ночью. Они видят все.

Это действительно так, как описал Вайю: бесконечные звездные пространства, не зеленые, а синие. Они начинаются там, где обрывается последний клок каменистой, крошащейся земли. От них отделяет только тоненькая, дрожащая как в душном мареве полоса воздуха.

Только редкие бутоны все тех же цветов, свешивающих любопытные яркие головки в темную искрящуюся бездну. И только один шаг. По ту сторону нет живых, никогда не было и не будет.

Мэчитехьо с Джейн на руках стоит спиной к небесной пустоте, он увидел нас. Мы подступаем к нему, но невольно я тут же отшатываюсь, вскрикиваю: теперь моя сестра окончательно мертва. Все время, что она провела в могиле, все наши и минувшие здесь дни — на ее желтом лице, в ее тусклых волосах.

Запах гниения настигает меня, и, защищаясь от него, едва не падая, я прижимаюсь к светочу, онемевшему и окаменевшему.

— Нет! — наконец врывается в тишину, и Эйриш протягивает руку. — Ты… должен просто отпустить ее. Ты…

— Должен, — отзывается вождь.

Я смотрю в его глаза — тлеющие угли, которые увидела впервые в Лощине, там, где не знала ничего. Они погасли. Рука Эйриша жалко дрожит, через мгновение он шагает навстречу.

— Между нами будет мир.