Рыцарь умер дважды

Каждое слово Злого Сердца, каждое слово Амбера и Джейн было ясно слышно, далеко разносилось в ночном безмолвии. Слова-птицы летели не только над Оровиллом; они мчались и назад, на Ту Сторону, где в Форте сияющий знак видели экиланы, а над лесом — повстанцы. Слова всюду находили путь. Это делало их необратимыми.

Я чувствовала: наши минуты утекают. Едва отзвучит то, что должно, едва сгинут живые «звери», едва исчезнут те, что лежат мертвыми среди людей, — все кончится. Сестра покинет меня.

Я обниму ее в последний раз, поцелую, прошепчу, чтобы берегла себя, и потеряю вновь, ведь Двух Озер больше нет, род Кувшинки угас. Элилейя была юна, она не оставила детей. А Амберу и вождю слишком тяжело далось колдовство, чтобы когда-либо повторить его.

Я думала об этом и проклинала злой рок. Я спрашивала, почему так, почему должна обретать и тут же расставаться, почему столько несказанного, столько нежности рвет душу. Я не хотела отпускать Джейн. Я подло просила Небо сделать хоть что-то, чтобы она остановилась, опомнилась, поняла: мне очень больно.

Но… больно было не мне, как всегда баюкавшей лишь свои страдания. И я еще не знала: они только начинаются.

— Не надо… — Она гладит его по щеке, рука тут же падает. — Прости меня. Я… не…

— Что с тобой? Что?.. — Я не узнаю его голос, прежде сильный и зычный.

Пятна тления проступают у сестры на запястье. Амбер склоняется ближе, потом пристально смотрит мне в глаза.

— Кто ее воскрешал? Чья кровь?

— Моя… — отзываюсь, пытаясь взять Джейн за холодную руку; пальцы тут же выскальзывают.

 — Саркофаг раскололся, Эйриш, как твой! Она встала! Она…

— Что у вас за общая рана? — Он проводит по лицу хрипящей, недвижной Джейн. Под волосами, на виске у нее еще один неотвратимый темный след. — Эмма, что?

— Мы… сиамки. — Хотя он смотрит молча, я всхлипываю, у меня не получается дышать. — Как твои помощницы! Срослись совсем чуть-чуть, нас сразу разрубили, и…

Светоч обрывает меня, что-то шепчет.

Вокруг его ладони вспыхивает лиловое пламя, пальцы проводят над животом Джейн, но она только грустно улыбается, и струйка крови бежит с губ. Веки почти опустились. Она уже не видит нас, глядит в пустоту.

— Это не то, Эмма. — Эйриш находит среди людей внизу доктора, но, подумав секунду, не окликает. — Рана должна быть разделена. Должна быть жертвенной. Ваша — почти как обрезанная пуповина.