Сафари

Я вам как-то рассказывал историю его жизни, это нечто необыкновенное! Жаль, чтобы такой человек оставался простым рядовым, — и я думаю, конечно, не сочтите это за желание оказать на вас давление, что этот его последний славный подвиг мог бы послужить поводом для того, чтобы…

— Я вас понимаю, — засмеялся полковник, похлопывая его по плечу. — У вас, милейший доктор, слабость к этому людоеду! Я уже и сам об этом подумывал, но… как ни странно, но что-то в его существе всегда удерживало меня от того, чтобы дать ему повышение.

Он обернулся к Хатако, стоявшему в уставной позе, но со странным выражением в глазах, которые, видимо, блуждали где-то далеко…

— Ну, смотрите, доктор, разве он не выглядит так, как если бы он обдумывал, кому из нас вырезать кусок мяса, чтобы отправить в свой живот?

— Быть может, он действительно обдумывает нечто в этом роде, — усмехнулся врач.

Он знал, что только звуки родного языка находили доступ к душе этого сурового и угрюмого дикаря.

— Я думаю о госпоже Келлер, которую Мели велел убить! — медленно проговорил Хатако.

Врач перевел его слова.

— Видит Бог, я не хотел бы быть на месте Мели! — добавил он. — Он был очень привязан к этой женщине и часто простодушно, как ребенок, говорил мне о ней…

Полковник повел плечами и подошел к Хатако.

— Ты хорошо поступил, я доволен тобой. Теперь пойдем со мной в кладовую получать новое обмундирование. Кстати, получишь куртку с нашивкой ефрейтора, Хатако…

— Хорошо, бана полковник, — тихо проговорил он, последовал за офицерами в кладовую и безмолвно принял новое обмундирование.

Весь следующий день просидел он почти неподвижно на своей кровати, подперев голову кулаками.

Когда в комнату лазарета проникало глухое завывание сигнальных рогов или отдаленный гром выстрелов, он поднимал голову и раздувал ноздри, а затем снова погружался в мрачное раздумье.

Вечером он одолжил у Фарзи маленький точильный камень и начал прилежно точить свой нож. Фарзи принес в узелке земляные орехи, уселся на пол и стал угощать Хатако.