В одном из баков кто-то копался. «Бабка Зоя», – догадался Лешка. Странная нелюдимая старуха жила на первом этаже в соседнем подъезде, выглядела неопрятно, воняла чем-то прогорклым и презрительно кривилась и недовольно бормотала, когда рядом с ней пробегали дети. Лешка всегда побаивался ее: маленьким он думал, что это Баба-яга переехала из леса, получив квартиру в городе, а став старше, избегал, копируя взрослых. Что-то подсказывало ему, что от бабки Зои стоит ждать беды.
Казалось, что старуха услышала его мысли. Она вздрогнула и стала пристально вглядываться в окна, тряся лохматой головой.
На минуту Лешке показалось, что у нее нет глаз – лишь глубокие бездонные дыры, подсвечивающиеся белым. Он отшатнулся. И в такт ему так же – только уже вперед, загребая воздух руками с растопыренными скрюченными пальцами, дернулась бабка.
Лешка отвернулся от окна, тяжело дыша. Он не видит старуху – она не видит его. Старое детское поверье, оно же не может обмануть?
Лешка уставился на Вовку. Тот безмятежно посапывал, не подозревая ни о каких бабках и прятках с ними.
Рот его все еще был раскрыт, и из уголка губ на подушку стекала длинная ниточка слюны, поблескивающая в лунном свете. Лешка вздохнул: все в порядке, все хорошо и мирно, бояться нечего.
Он сделал шаг к матрасу – и вдруг замер.
В темном углу снова что-то шевельнулось – на сей раз безмолвно.
Лешка затаил дыхание, так и оставшись стоять на цыпочках, не в силах ни двинуться вперед, ни отойти назад.
Тьма в углу снова стала ворочаться, уплотняться – тихо-тихо, без единого шороха или всхлипа.
Медленно и плавно высунулся тонкий отросток, напоминающий щупальце, коснулся линолеума, пробежался вправо-влево, словно проверяя, нет ли препятствий, а потом спрятался обратно."
"И из темноты выдвинулось оно.
Теперь оно двигалось уверенно, быстро – и абсолютно тихо. Как будто призрачная тень от несуществующих за окном веток – если бы тень была такой… такой плотной, такой блестящей и такой живой. Луна освещала бугрящиеся мышцы, ходившие ходуном, кольца мускулов, помогающие телу сжиматься и снова расправляться – точь-в-точь червяк.
Но червяк невообразимо большой, невозможно толстый, червяк, который мог в любую минуту снова выпустить щупальца или растечься по полу тонким слоем – червяк, ползущий к матрасу, на котором только что спал Лешка.
Лешка хотел было крикнуть, но страх сжал его горло, лишь вырвался тоненький сип.
Теперь существо тыкалось в его матрас, аккурат в то место, где когда-то лежала Лешкина голова.
