Сами мы не местные

Произведение искусства оказывается существенно выше, чем я думала. Это и правда изображение человека, даже мужчины, только он зачем-то одет в красную юбку. Впрочем, то, что я на гобелене изобразила, тоже скорее в юбке, хотя должно быть самцом. То ли древняя мода, то ли богам так положено. Юбка у него кокетливая, с разрезом, а вернее, это просто полотно на верёвочке, которая завязана на правом бедре. Всё остальное, что надето на изваянии — украшения, причём, судя по блеску, самые настоящие. Одних бус столько, что на кольчугу потянут.

Тут и просто низаные камни, и плетенье из бисера, и всякие литые и кованые кулоны из золота и платины… Все руки прямо от плеча в кольцах и браслетах, на них торчат во все стороны красные перья. Ногти длиннющие, золотые, что на руках, что на ногах. На голове тоже перья, воткнутые в сложносочинённый головной убор. А лицо раскрашено красным и чёрным — глаза обведены, вокруг них точечки, по щекам мелкие узоры… Интересно, имеется в виду, что этот бог таким родился или он по утрам три часа перед зеркалом макияж наводит? Я хихикаю.

Деревянные глаза моргают и становятся золотыми и светящимися, статуя подаётся вперёд. Я с визгом отскакиваю на два метра и падаю вверх ногами, споткнувшись о чьи-то кости.

— А-а, — произносит изваяние высоким певучим голосом. — Вот так привычнее.

— Извините, — говорю хрипло после визга. — Я вас приняла за статую. Вы очень неподвижно сидели и ничего не ответили…

Существо сдержанно улыбается.

— Это я от скуки. Люди так по-разному пугаются, хоть какое-то развлечение.

Я закатываю глаза. Чудесно, я попала к скучающему психу.

— Ну, если я вас развлекла, — говорю, — то не покажете ли вы мне, как отсюда выбраться? Я попала в зияние, и теперь понятия не имею, где я и когда.

Он медленно кивает несколько раз, потом задумывается, рассматривая меня.

— Почему ты засмеялась?

А я засмеялась? А почему бы тебе не ответить на мой вопрос сначала? Ох, чувствую, я конкретно попала. Так когда это я смеялась? А!

— Представила себе, как вы это всё на лице каждое утро рисуете.

Он снова задумывается. Говорят, одиночество плохо влияет на скорость мышления.

— Я ничего не рисую, — говорит он наконец. — Узоры появляются сами, по настроению. И не только на лице. — он подаётся вперёд ещё сильнее, бусы повисают вертикально, и становится видно роспись на его груди и животе. — Но я рад, что тебя это позабавило. Человеческий смех придаёт мне сил.

— Всегда пожалуйста, — говорю.