Сами мы не местные

Мы просачиваемся между двумя компаниями, раздирающих глотки примерно на таком тексте:

Несмотря на принятую дозу хримги Азамат проворно договаривается с каким-то трезвенником насчёт унгуца, отдаёт мне свой свитер и жареного сурка с термосом чая, после чего я гружусь в неторопливого вида унгуц и улетаю на северо-запад. Уже с воздуха звоню Ориве, проверяю, действительно ли в моей импровизированной больнице все живы, и наказываю ей собрать Арону чемоданчик-аптечку, а то мой, боюсь, так и остался на джингошском корабле.

Я очень благодарна пилоту, который невозмутимо ведёт унгуц, не обращая внимания на белобрысую земную женщину, час назад ставшую Хотон-хон (что бы это ни значило), в голубом шёлковом платье и буром мужском свитере, свирепо уплетающую жареного сурка.

Арават живёт в городке на берегу реки со звенящим названием Хинделин, это примерно на полпути от Ахмадхота в Худул. На востоке, за горами дымно, а когда мы поднимаемся повыше, проглядывают чёрные выгоревшие проплешины — там, куда пришёлся джингошский удар.

— М-да-а, леса пожгли о-го-го… Вдоль всего Сиримирна такие язвы. Хорошо хоть снег ещё лежит, по лесу не пошло… Так мало того, в северных горах где-то вулкан извергся, там тоже лес погорел. А ещё, говорят, за Сирием круг какой-то нашли, в снегу протопленный, и всё кровью залито. Не знаем даже, кого там убили, наших или чужих. Вы уж, Хотон-хон, мужу передайте, чтобы разобрался, а то ведь жуть…

Я киваю, не отрываясь от сурка.

Мы садимся прямо посреди городской улицы, распугивая детей, гусей и собак. Стоит открыть крышку кабины, как мир взрывается звуками — лай, кудахтанье и блеянье, визги-писки, стуки-лязги, женское причитание, мужские окрики через улицу. Как только я, сверкая ляжками, выбираюсь из унгуца, подбегает Арон, успевший долететь первым.

— Хотон-хон! — голосит он на весь город, по-моему. Шума становится в два раза меньше: все люди замолкают и оборачиваются. — Я всё привёз, как вы велели!

— Спасибо, родной, — говорю, одёргивая свитер.

Дом у Аравата тоже стоит в саду, как наш сгоревший стоял, но зато он просто огромный. Четыре этажа, насколько я могу видеть, ещё и внизу какие-то пристройки лепестками, чем-то похоже на мечеть. Саманные стены украшены цепочками геометрических орнаментов, образующими контуры гигантских цветов, в серёдке которых голубеют окна. Дверь распахивается нам навстречу крылом бабочки.