Сами мы не местные

 — Пришлите кого-нибудь выкинуть мусор и поменять бельё.

Потом мы с Ароном ужинаем в огромной, гулкой столовой. Арон очень рад, что отец поправится, а вот я в довольно понуром настроении, и он учтиво сдерживает свою радость, чтобы меня не раздражать, но у него не всегда получается. Потом я пишу инструкцию по обращению с больным и вручаю её и пакет с лекарствами соседу, который единственный может уговорить Аравата принимать таблетки. Потом я категорически ложусь спать, наказав всем заинтересованным лицам разбудить меня, если в состоянии пациента наметятся изменения.

Будят меня раньше, чем я бы предпочла. Арават проснулся слегка заполночь и, не обнаружив давешних симптомов, немедленно попытался встать. Двое парней, дежуривших у постели, еле смогли уложить его обратно без членовредительства.

По тёмному дому я иду вслед за соседом на шум.

— Я здоров! — рычит Арават. — Нечего меня тут больше держать, я здоров! Я чудесно исцелился!

Сосед входит в комнату, придерживая мне дверь.

— У нас все чудеса известно, какого происхождения, — он кивает на меня, сонную, в мятом платье.

— Добрый вечер, — говорю неприветливо. — Как самочувствие?

— Ты, шакалья девка, меня усыпила против воли! — возмущается Арават и снова порывается встать. — Да пустите меня уже, я здоров!

— Ты здоров, пока лежишь, — зеваю. — А как встанешь, тут-то почка и отвалится. Вот, полюбуйся, какие из тебя булыжники сыплются, — я достаю из кармана свитера пакет с мелкими круглыми камнями, которые вымыла и забрала, чтобы Ориве показать.

Освещение в комнате тусклое, включена только одна лампа из четырёх под потолком, да ещё ночник, но я отчётливо вижу, что Арават краснеет. Он сопит, раздувая ноздри, и прожигает взглядом сначала меня, а потом и всех остальных.

— Ну, мы выйдем, наверное, — неуверенно предлагает сосед, и все трое быстро выметаются за дверь.

Мне резко становится неуютно. Не потому, конечно, что я боюсь Аравата, а потому, что не знаю, как с ним себя вести. Он вызывает во мне сильнейшую неприязнь, но я не могу твёрдо сказать, от того ли это, как он поступил с Азаматом, или от того, как я сама при первой встрече закатила ему прилюдную истерику.

То есть, конечно, и то, и другое, но не знаю, что больше. И потом, если бы дело было только в его вине, то я могла бы великодушно пренебречь своими эмоциями на то время, что он мой пациент. Но вот когда сверху накладывается ещё и собственный стыд, то никуда деться от этого уже не получается.