Дмитрий накормил его неправильной едой. Антон три часа бегал по аквариуму на задних лапах, у него в груди всё болело. А потом стих. Ушёл в страну тёплых ручьев и нескончаемых карасей.
И сразу Алине стало понятно, кто для неё был настоящий друг, а кто садист и отравитель смертельной рыбой. Алина хотела даже к маме уехать, но не смогла оставить живых существ на этого опасного урода, муженька своего.
Антона похоронили на морском берегу, зарыли в мокрую от слёз дюну. Через тысячу лет его найдут археологи и наплетут белиберды про населявших Латвию крокодилов, вместо того, чтоб написать правдивую лавстори.
Например, такую как эта.
67
У Машки гланды, из-за них полдня прожил в больнице, в палате для дюймовочек. Там одна, по годам — Алиса времён Зазеркалья, пересказывала свиданье с неким Ланселотом:
— Карочи, пошли мы гулять. Ну там баунти-хуяунти всякие. А сигарет не взяли.
И дальше начинается очень жестокий рассказ про любовь.
Иногда в палату вбегали юноши. Алиса на них фыркала, игриво называла «козлами».
Говорит мне:
— Папаша! Ну прогоните вы этих придурков! Рявкните на них, вы ж мужик!
Я так растерялся, пошёл гонять. Даже рявкнул.
Ощутил себя мужиком. Яркие, незабываемые впечатления.
А придурки вовсе не к ней шлялись, а к Ирке, которая красиво грустила в окно, свесив ногу с-под-одеяла.
Так я оказался орудием женской ревности. И мужиком впридачу.
Придурки схлынули, сделалось скучно. Ирка ногу спрятала, зевнула.
Через два часа только самый храбрый из придурков постучался, стал задабривать всех конфетами, меня тоже.
Я его назвал Тёркин. За находчивость и упорство.
За Тёркиным другие придурки подтянулись, жизнь опять наладилась.
Соседка пришла, с забинтованным носом.
— Странно, — говорит, — на нос гипс положили, а он качается. Не должен же?
Все стали подходить пробовать — правда качается. Я тоже хотел покачать, но страшно. Отломается ещё. Набегут санитары, и всех в угол, кто отламывал…
Не наше это, мужицкое дело, по углам стоять.
68
Она сказала: я храплю.
И могу идти на кухню, раз не умею спать как принято в обществе.
А я сказал, не понимает она своего счастья. Никому так не повезло, как ей. Все другие сколопендры грустят в пустыне, никто им не создаёт ауру покоя и уюта лёгким хрюком.
Тогда она сказала, что боится за стёкла, очень сильно дребезжат от ауры покоя.
А потом риторическое, что на всей планете самые грубые, неблагодарные создания — толстые павианы. Они же самые вонючие.
Я ответил, что не знаю.
