— Приходите еще.
Она мыла посуду в машине. Я — руками. Идиллия, в общем.
После завтрака она ходит по полям, лесам и пляжам. Она сама отчасти растение, ей для цветения нужны воздух и солнце. Возвращается, расстилает коврик и ну вязать из ручек-ножек нелепые узлы. Я в детстве читал «Камасутру», в ней и половины нет такой красоты, как у Кати в дни йоги. Разве что советская художественная гимнастика могла бы с ней конкурировать. В общем, иногда я спускался очень тихо и наблюдал. Она говорила:
— Подглядывать нехорошо! Садитесь и смотрите.
Я садился и смотрел. Мы оба знали, что она прекрасна.
Месть
Позвонила Люся:
— Можно поздравить с покупкой?
— Конечно. Если скажешь с какой, порадуемся вместе.
— Не прикидывайся. Дети рассказали.
— А, ну хорошо. Спасибо. И, главное, всего десять латов. А морозит как сумасшедший.
— Как же бесит твоя манера придуриваться! Свиридов, ты купил дом. Чтобы разрешить детям в нем жить, я должна его осмотреть! Надеюсь, это не сарай какой-нибудь. Как бы то ни было, я должна знать, где будут ночевать мои цыплятки.
— Цыплятки ночуют на жердочке. У каждой отдельная спальня. И ничего я не купил. Арендовал…
— Не важно. Пожалуйста, найди для меня время.
Жизнь хорошеет с каждым днем. Дети трезвонят, что я разбогател и скупаю дома с башнями. Лет десять после общения с Люсей не бывало у меня такого прекрасного настроения.
Я предупредил Катю, что она нагрянет. Катя обещала спрятаться.
— Конечно-конечно, вы меня даже не заметите. Воркуйте сколько влезет. Я знаю, как это у бывших.
На люстре, на рояле, под роялем…
— Тут нет рояля!
— Вам купить рояль?
— Спасибо. Она только посмотрит. И все.
— Понимаю-понимаю. Считайте, я уже растворилась вдали. В Дали. Художник такой. Шучу. Клянусь, я вам не помешаю.
Люся вышла из машины, посмотрела строго.
— Что ж. Вижу, ты взялся за ум. Даже странно. При мне почему-то тебе нравилось сидеть в «…»
Тут Люся употребила выражение, которое я не могу привести. Первую мою книгу Маша носила учительнице по литературе. А там на 273-й странице такое, что до сих пор неудобно перед русской филологией.
Тогда же я дал обещание никогда больше не выражаться в печатном виде. Поэтому:
— «…», — сказала Люся и твердой походкой прошла внутрь.
Мы вошли в гостиную и несколько оторопели, оба. В кресле, забросив прекрасные ноги на белый подлокотник, полулежала Катя. Улыбалась наивно, хлопала ресницами. Ее трусы и майка смотрелись очень по-домашнему. Для меня она никогда так красиво не наряжалась.
