Себя преодолеть

Зажгли свет, старик смолк, ероша остатки седых волос. Тапер пил вино с хозяином. Сергей Андрианович что-то крикнул им по-немецки. Хозяин кивнул и вскоре принес тарелку с маленькими розовыми сосисками, а мне подал еще кружку швехатского.

Я вертел картонную прокладку под кружкой, разбирая витиеватые немецкие буквы. Надпись изгибалась лошадиной подковой. Я разобрал буквы и сложил их в слова.

— Без родины. Один-одинешенек и в беде, и в горе, и когда жить невмоготу... Да, лишь память сердца и княжеский портсигар — цвет и запах родимой стороны.

Жутко!

Я никак не мог отделаться от ощущения страшной заброшенности. Ею веяло от Кондратьева. И тоска вдруг сдавила меня, как веревочная петля. Тоска и страх, будто и я не увижу Родины. Чужая речь в кафе, словно бездушное чириканье. Захотелось рвануть ворот рубахи и выйти на воздух. Не слышать горьких слов и думать о своей улице, о голубятне рядом с нашим большим домом, о шофере с уборочной машины. Он всегда останавливался, когда видел меня, и долго выспрашивал спортивные новости.

..

— Откровенно, я не слишком назойлив? — несколько жеманно спросил старик.

— Нет, Сергей Андрианович, я рад знакомству. Вы напрасно беспокоитесь.

Старик кивнул. Вытер платочком губы.

— Извините, я не в культурность играю. Но когда соотечественник выставляет тебе под нос кулак и крестит деникинской сволочью, поневоле делаешься предусмотрительным... А винцо подогрело аппетит, — он виновато улыбнулся и смахнул с коленей крошки, — что в моем возрасте далеко не часто. Вам, наверное, все здесь представляется странным.

— Сергей Андрианович погрустнел. — Мне тоже. — Он опустил голову, старательно разглаживая скатерть перед собой. Глаза его повлажнели. — Господи, жизнь почти прожил, а порой такое преследует!.. Кажется, сплю я. А стоит проснуться — и снова дома. Мать штопает брючки. Капель с крыш... Вот ведь, старый человек, а размяк, словно курсистка. Мечты младенчества не покидают. Розовый леденец на палочке снится. Как переработаю, не кошмары, а петушок на палочке всю ночь напролет мерещится.

После длинной паузы Сергей Андрианович нарочито бодрым тоном продекламировал:

— Эх, не все нам слезы горькие лить о бедствиях существенных. На минуту позабудемся в чарованьи красных вымыслов. — И предложил: — Поговорим еще?

— Конечно. — Я вытянул под столом ноги. «Страхи» отодвинулись куда-то вглубь. А потом под бурным натиском мыслей развеялись, но кисловатый привкус тоски остался. Он так и не исчез до самого возвращения домой.