Семеро Тайных

— Да?

— Очень богатым! Но он оставил все свои земли, дома, стада, все-все имущество — другим.

— Он не любил сына?

Она в растерянности пожала плечами:"

"— Да нет, любил... Мне было уже двенадцать лет, когда он умер, а Горнилу было десять лет... Отец всегда с ним играл, учил грамоте, но когда пришла пора помирать, он собрал всю родню, а это чуть ли не треть восточной части города, и сказал: «Пусть моя родня, где расположены мои земли, мои дома и мои стада, возьмет из них все, что пожелает, и пусть все, что пожелает, отдаст Горнилу».

Она сердито плюнула под ноги, застеснялась и, за-крыв лицо платком, поспешно засеменила вдоль улицы. Олег проводил ее задумчивым взором, посмотрел на небо, солнце уже высоко, мысли вернулись к книге на дне мешка, и ноги сами понесли обратно в дом.

Горнило вернулся перед обедом. Усталый, пропахший горячим железом и покрытый копотью, обрадовался, увидев Олега:

— Решил задержаться?.. Вот и хорошо! Гость в дом — бог в дом. Отдохни, я сейчас принесу холодной воды из колодца, а хлеб и сыр у нас еще остались...

— Я воды уже принес, — сообщил Олег. — После обеда я пойду, но сперва хочу дождаться возвращения твоего дяди.

Горнило помрачнел, глаза его погасли. Молча подошел к кадке с водой, долго плескался. Смывая пот и копоть, из-за которой и получил прозвище, вытерся насухо, глаза прятал, а голос прозвучал приниженно, словно это он сам совершил недостойное:

— Я все-таки думал, что мой дядя не станет вот так.

— Ровно в полдень, — подтвердил Олег.

Горнило сел за стол, локти разъезжались на столешнице, словно держали непомерную тяжесть. Губы раздвинула виноватая улыбка:

— Прости, я не хотел, чтобы ты знал о моих бедах. У тебя тяжелая дорога, ты должен уходить с легким сердцем.

Он умолк, брови его начали подниматься. С улицы нарастали голоса, крики, затем послышались тяжелые шаги, когда в ногу идут гридни в тяжелых доспехах. В дверь требовательно постучали. Горнило медленно поднялся, на лице было обреченное выражение.

Олег встал легко, в два шага пересек комнату. Дверь распахнулась, он вышел за порог, щурясь от яркого солнца. Улицу запрудил народ, а впереди стоял тот самый грузный человек, одетый еще богаче.