Правда, медленно, и явно не понимает, кто перед ней, потому что дрожащим сухим шепотом спрашивает:
— Адам?
Я молча подхожу ближе, смотрю на нее сверху вниз. Она вся в бинтах, лицо похоже на тушеные кусками овощи: сморщенный баклажан в кожуре и помидор. Нос расплылся, как будто в нем нет ни единого хряща, глаза затекли в синяках до состояния красных щелок. Губы разбиты в кровь.
— Ты… — Рука, которую она с таим трудом оторвала от постели, снова падает на одеяло. Ира как будто понимает, что больше не перед кем храбриться, больше нет необходимости корчить сильную женщину, и отпускает все, чтобы обрушить на меня одно единственное: — Он все равно приедет, я знаю.
Он не бессердечный.
— Адам приехал.
Вряд ли кривизну ее губ можно принять за улыбку, но я слышу сдавленный стон облегчения.
— Он это и с тобой сделал? — спрашиваю очень глухо, потому что ненавижу ту мерзость, что лезет из черного сундука моего прошлого.
— Что? Адам? Нет!
— Не Адам. — Я наклоняюсь к ней и шепотом, прямо в ухо. — Твой сраный Медвежонок.
Ира очень старается разлепить заплывшие в синяках веки, и я не пытаюсь ее остановить. Меня словно выкручивает изнутри, выворачивает внутренностями наружу, прямо под шпарящий кипяток, словно смыть всю эту гадость можно только вот таким радикальным способом. Я шарю взглядом по палате, пока не нахожу бутылку с водой прямо на прикроватной тумбочке. Стоит у меня перед носом, но я знаю, что зрение бывает избирательным, особенно, когда на заднем фоне в фокусе собственная избитая до неузнаваемости сестра.
Пока Ира собирается с силами для ответа, я наливаю минералку в стакан. Хочу выпить — и не получается. Горло словно залили свинцом. Зло возвращаю его на тумбу, от удара дном вода плещется наружу, заливает какие-то салфетки, лекарства, тонкой ниткой стекает по полированному дереву.
Кап-кап…
«Ты выпьешь, маленькая грязная Полина, — мерзкий хриплый голос в ухо. — Когда пьяная — у мира границы шире».
— Полина, уходи, — наконец, говорит Ира.
Я так энергично мотаю головой, что беззвучно хрустят шейные позвонки.
— Это он с тобой сделал? Франц?
Мы так близко, что я могла бы увидеть каждую эмоцию на ее лице, могла бы попытаться распознать ложь, но понятия не имею, что там — за вздувшимися, словно рыбий пузырь, синяками. Нужно попытаться взять себя в руки, выдворить злость и попытаться отыскать сочувствие. Мы ведь одна кровь, у нас одна мать, и когда-то, когда мы были еще детьми, мы неплохо ладили. Но я просто не могу.
