Разбился и вспыхнул за гребаные секунды.
– Это че, жалость? На хрен такие подачки?!
– Прекрати, – шикнула Милка. – Не здесь.
И с форсом ушла в зал.
Стиснув зубы, глянул на Севу. Тот, вестимо, ничего толкового пока подсказать не мог. Гукнув на своем, замахал матери в спину.
Что значит «…придет время, запрошу место…»? Куда это, мать вашу? В какие, сука, ворота? Ей похер? На все? Теперь мы до окончания декрета вместе? Или как? Что, блядь, дальше?!
Я кипел, аж пуговицы на кителе тянуло, но выбора не было.
Потащился следом.
Вошел в чертово помещение злой как черт, одним своим видом расталкивая толпу. «Добрыня» сглаживал проходку, потому как, несмотря на грозную тряску кулаками, пока еще выглядел достаточно мило.
Замерев у стола, с агрессивным видом следил, чтобы долбаный улыбальщик Косыгин держал свое уебалище подальше от моей пока еще жены.
Тут и отец… Решил эффектно закрыть торжество.
– И в завершение, – сделав паузу, важно покряхтел. – Чтобы поставить красивую точку… Приглашаю на вальс семью Черновых.
Первую семью курса, – ударил так, словно год назад не он про опороченную честь орал. – Покажите пример! – приказал с легкой руки и дал отмашку оркестру.
Тот самый, мать вашу. Амурские волны.
Мы с Милкой друг на друга смотреть не могли, а батя со своими «точками». Сука, будто специально паяльником по месиву пронеся.
Что, если это и правда финал?
Отдав сына теще, взял СВОЮ в оборот так крепко… Ну да, шандарахнуло. Раскатами. С повторами. Но я прижал, насколько мог. И похер на этот китель.
Я его своими ладонями чуть не сжег.
Год назад, на свадьбе, еще мог прикидываться. Перед собой в том числе. Сегодня дыхание срывалось. Она чувствовала. По ее виску палил. Отзывалась еще более рваными ожогами – по моему подбородку, шее.
«Моя. Не отпущу!» – трубил мысленно.
И жесткими прикосновениями об этом же кричал.
Милка понимала. Из-за этого дрожала. Едва губами мазнул по лбу, звук какой-то выдала. Он утонул. И даже не в вальсе. Прорвав мембраны, внутрь меня ушел.
Батя акцентировал на чести. Я лицо держал. Но смотрел на СВОЮ – так зверски, так ласково, что в воздухе невольно гремели те самые немецкие страсти. Если пока еще жене кожу не опалил, то себе слизистую – стопудово. Когда в такой контакт задействовались третьи лица, получалось порно. Но, блядь… Перекрыть этот поток был неспособен.
– Подними глаза, – рубанул с гребаной нуждой.
Милка царапнула мой китель ногтями, смяла его пальцами... Облизала, мать вашу, губы.
