Мою же гремучую натуру стянуло до бешеных ударов сердца, распадающихся вокруг него клеток и рвущих брюшину спазмов.
Мать вашу…
Я был то выжившим, то двухсотым. Гребаная жизнь то била в моем зазверевшем организме ударными ключами, то ускользала к сатане. А моя Милка… Без каких-либо переключений, подавшись к краю стола, как с обрыва, сорвалась мне в руки.
Обняла всем своим существом. Прижалась так, что по факту впаялась под кожу. Пустила в свой рот.
Я потерял ориентир. Сбился, как зеленый.
Аж отлепился, чтобы в глаза глянуть.
И тут же снова завладел, потому как там, по синему, полыхало согласием.
«Порядок. Доступ есть», – анализировал и не верил.
Почему? После всего? Как так?
Вцепился с захватом. Целовал и будто пил из СВОЕЙ ток. Через язык, глотку, нутро так резало, что все летело в крошку.
Но я не тормозил. Дальше маршрут прокладывал. С напором, как по выжженой земле шел. Сам подыхал и Милке выжить не давал.
Пока я рвал, она, чисто по-Библиотечному, глухо и мягко стонала.
И где тут ментура? Где та, что влепила мне по лицу? Та, что на принципах отпустила?!
Она была моей.
МОЕЙ, сука. В плотском режиме никакие гнилые вопросы вообще не стояли. Мне не нужно было ничего ей доказывать.
А себе?
Психика в разладе так жестко трещала, что голову кругами вело.
Не прекращая нападки на рот Милки, расшатывая чертов стол, стянул с нее платье, а за ним и тот самый купальник.
Ебаный ад.
Нас раздавило дежавю.
А ведь сейчас на него, ко всему прочему, накладывалась убойная тонна чувств.
– Руслан… – шепнула СВОЯ, ускоряя приход полного, мать вашу, безумия.
– Не дергайся, – выдохнул ей в губы. – Поздно.
Все ощущалось настолько остро, что даже с полуопущенными шорами, когда стащил шорты и вставил в нее свой самый мощный патрон, все органы восприятия враз выдали перегруз.
Я вскинулся. Выгнулся. Зарычал.
И еще ближе на СВОЮ пошел. Упираясь ладонями в стол, буквально навалился. Мы держались на ее хребте. Потому как она, вытянувшись в струну, не ломалась. Обнимала меня, вжималась и терпела удары.
Да, блядь… Я не понял, когда начал трахать.
В тот момент с отрубленной, к херам, человечностью это было голым инстинктом. Ясен черт, что, провалившись в бездну долгожданного и, ну надо же, ебана мать, глушащего боль и тревогу удовольствия, я ни реакции, ни звуки никак не контролировал. Мои дикие стоны, жесткие хрипы и натужные вздохи разве что гулкая долбежка стола в стену разбавляла.
Я не трогал Милку руками, не целовал.
