Когда возвращался, темнеть стало.
Бастрыкин у входа в казарму перехватил. Сунув мне в руку оставленный в харчблоке конверт, зарядил с очередной промывкой:
– Ты куда гонял?
– Неважно.
– Все тоскуют по дому, молодой. Че ты, как железный, заржаветь боишься. В тяге нет ничего постыдного.
– Я не тоскую. Мне нормально, – отрезал я грубо.
А сам, блядь…
После всех режимных хороводов не мог уснуть. Пока не нащупал под флиской кольцо. Вцепился, сука, шершавыми пальцами. Зажал, как гребаную чеку. И, мать вашу, молился на эту хватку, словно если отпущу, разнесет к хуям.
Утром, чуть свет-заря, не успели прокоптиться табачной отравой, рванули по отмашке к телефонам.
Я к своему зачем-то тоже полез. Не сразу. Проторговавшись с гордостью.
Седьмой час, блядь.
Пока слушал гудки, за грудиной будто с ручника какую-то махину запустило.
Не сердце же. Нет.
Хер знает что. Я за содержимое этого проклятого бака давно не нес ответственности.
– Руслан?!..
Мурашки. Твари. Такие мелкие. Тупо крошка.
Я с такими не был знаком. Пробились по всему телу. Изменили структуру кожи. Застолбили позиции и пошли в раж.
Ну, короче, мне перекрыло все пути: и голосовые, и дыхательные.
– Привет, – все, что смог выжать.
И смолкли оба.
Не знаю, с каким настроем заглохла Милка. А я сглотнул шрапнель. Слова не лезли. В глотке и дальше все слиплось, будто кровяхой залило.
Хотел ее слушать.
Из родимого нутра – что угодно. Хоть заметку из энциклопедии натуралиста. Хоть статью из газеты. Хоть сводку о подкожных клещах.
Последние, к слову, у меня как раз завелись.
Сука…
Что-нибудь.
Собрал тягу, отчаяние и куски мяса. Из всего этого, как из говна и палок, мост сейсмического безразличия слепил.
– Че молчишь? Совсем сказать нечего? – запрягал таким похуистическим, что охуел бы сам Заратустра.
Отец высоких материй, лядь.
Ну а я подзалупник. Затвердевший, как потрескавшийся натоптыш на пятке. Шлифануть бы и стереть, на хрен.
Мать вашу, внутри так жгло, что я еле-еле перед самим собой держал лицо.
– Я писала недавно. Все рассказала. Ты должен был получить, – оттарабанила отличница.
– Не получил. Еще, – припиздел в полном, сука, отрыве от происходящего.
Голос свой глухой, как после контузии, посекундно раскидал. И, один черт, жестко прозвучал.
– Сева… – дала Милка огня и снова замолчала.
Я ухватился.
Потянул:
– Что Сева?
– Рвется бежать, а равновесие еще плохо держит. Упал. Впечатался в порог. Подбородок расшиб.
