Оформленный через «Добрыню» пакт на пролонгацию брака показывал, что как минимум одного демона я в себе, сука, минусовал. Год назад – хуй бы так выкрутился. Ждал бы полной капитуляции Милки. А если бы она прогнулась частично – не оценил бы. Требовал бы больше. С повинной. С гарантиями. С клятвами, блядь. Потому что на тот момент был расшатан в ноль. В каждом бы ее слове подвохи выискивал. Сука, да что слова… Мне бы взгляды мерещились дерзкими, а паузы – атакующими. Срались бы весь год. Стопудово.
Только сейчас допер.
Сейчас, когда узнал, какая она… Мягкая. Невзирая ни на что, собранная, выносливая, заботливая, преданная, домашняя, теплая. Без всякой шелухи. Без лишнего трепа. Без тягостных ожиданий. Давала все, ни хуя не требуя взамен.
Заслужил ли я? Имел ли право?
Об этом думал полночи. В той самой крайней спальне. Таращился в потолок. Как дурной вертелся. Бегал курить. В режиме, что сердце врубило, расхуяривая грудак ударами, о сне речи не шло.
Какой спать, блядь, когда СВОЯ за стеной? Родная. До боли.
В кровь впитана. Пару метров по коридору… и держите меня семеро.
Сука, да это угашенное сердце ни в одном бою так не валило.
Меня крыло, как ебанутого.
В горячих без особого мандража шел на зачистку, с ровным пульсом под обстрелами ползал, сотни раз методично атаковал и безжалостно давил врага, под канонаду миномета, случалось, спал, как под дождик. А сейчас? Все, что проживал, ощущалось не просто дичью, а тотальной всеобъемлющей ломкой.
Когда проходил мимо той комнаты, в которой когда-то зачали «Добрыню», пару раз слышал его до смешного грубоватое бормотание и нежный шепот Милки.
– Ма-а-ама, дай…
– Нет, сына, нельзя. Там нет молочка. Попей водички, родной. Все? Успокоился? Иди обниму.
Сева, конечно, отдушина. И для нее. И для меня. С ним легче палиться чувствами.
Вечером, пока Милка колдовала на кухне, возился с ним в песочнице. Грузили самосвал за самосвалом, будто был какой-то конкретный план. Впрочем, у «Добрыни» он наверняка был. Он не ныл, не куксился, как другие дети.
Только пыхтел от усердия, аж сопли текли. Пахарь, мать его.
Потом ужин, который вытянули на оголенных нервах.
А после Милка предложила еще немного с сыном посидеть. Домывала на кухне. А меня Севка в спальню потянул. Кассету с мультиками ткнул в руки и пальцем показал на белого медведя.
– Умка!
Включил. Он и залип. От экрана взгляд не отрывал. Только моргал, и то изредка. А я смотрел на него. Наверстывал.
Пока не появилась Милка. С ней я сходу поймал перегруз.
